Отныне и в Вечность

Во всех трех заведениях Бим с Маунтином были люди известные с тех самых пор, когда несколько лет назад, возвращаясь с каникул с пустыми карманами, дали они в "яме" по договоренности с хозяйкой оного три небольших цирковых представления.

Шуточки Бима и особенно силовые трюки Маунтина имели среди окрестной публики такой сумасшедший успех, что уже во время второго представления оба соседние трактира были полупустыми, а при третьем у соседей не оказалось вообще ни одного посетителя.

В конце каждого представления, уже в сумерках, когда разбудораженная зрелищем и горячительными напитками публика вслед за артистами вываливалась из яма на свежий воздух, там, на берегу крохотной речушки, на общественном выгоне у заранее разожженного костра начинался кульминационный номер – Маунтин с помощью Бима принимался жонглировать раскаленными утюгами с горящими в них углями.

Зрелище было не для слабонервных – зрители в чаянии душевных потрясений и сладких ужасов притаскивали этих самых утюгов огромное количество и разжигали их самым тщательным образом. В сумеречном воздухе раскаленные, шипящие и фырчащие и рассыпающие облака искр утюги прочерчивали вокруг Маунтина замысловатые огненные траектории. Отклоняясь от уже привычного маршрута, они то и дело стремительно неслись к рассеянному Биму, увлеченно откалывающему почтенной публике сногсшибательные шуточки. Публика замирала и ахала, однако заболтавшийся Бим все так же рассеянно и даже, вроде бы, случайно и собственных действий совсем не заметив, умудрялся переправить пылающие и пыхающие огненные чудища обратно Маунтину. Публика выла от восторга, а хозяева двух других странноприимных домов стонали от бессильных сожалений – опять эта гренадерша с издевательским прозвищем Крошка провела у них указательным пальцем под носом… но кто ж мог подумать, что на двух нищих бродяжках можно обтяпать такое выгодное дельце?

Ах, как повезло дураку-соседу с женой, – говорили они друг другу, качая в сожалениях головами, – ах, как же повезло! Сидел на захудалом яме, в котором даже проезжающие с государственной подорожной только лошадей и брали. Даже спать уходили к ним в частные странноприимные, а уж жрать у него не садилась ни одна душа, кроме запредельных бедняков. Правда, гиппы в его яме всегда были высший сорт, сам разводил, и в этом деле, в отличие от гостиничного, разбирался в тонкостях от и до. Великолепные гиппы, оттого и терпели его начальствующие лица на таком месте.

Вообще хозяева яма в классические каноны супружеских отношений укладываться никак не желали. И хотели бы соседи называть хозяина подкаблучником, да ведь у каждого зубы-то свои, а не казенные. Сам характер имел вспыльчивый и даже бешеный, что, надо признаться, гостиничному бизнесу совсем не способствовало. На его счастье, жена, несмотря на кавалергардский рост и весьма даже приятные мордашку с фигурой, оказалась редкостной умницей… что супруг весьма быстро и обнаружил, пару раз – не иначе, как в помрачении ума! – последовав ее советам. Убедившись, что у супруги странноприимные дела идут не в пример лучше, он с легкой душой перевалил на нее все эти нудные ямские заботы, сам же смог, наконец-то, всецело отдаться своей всепоглощающей страсти – коневодству, и целыми днями пропадал на коневодческих фермах, которых в окрестностях имел аж целых три штуки. Так что он теперь конями снабжал чуть ли все ямы тракта и всех окрестных пакаторов. Да что там окрестные пакаторы! За его конями приезжали из самого Вупперталя. Даже прославленный дуэлянт и забияка Брандис более чем охотно покупал у него гиппов свенской кавалергардской тяжеловозной породы для своих малиновых гвардейцев.