Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы

Проблему самоактуализации Гинзбург изучала методами, в которых объединялись философия и психология. В «Заметках о прозе» – одном из главных метавысказываний о своем проекте конца 1930‐х годов – она пишет: «Соотношение невозможного, возможного, настоятельно нужного образует линию судьбы. Она вычерчена закономерностями реализации человека, препятствиями к его реализации, преодолением, обходом этих препятствий или их торжеством». Складывалось впечатление, что не писать невозможно, но публиковаться – тоже невозможно; складывалось впечатление, что, вероятно, удастся продержаться в качестве независимого ученого и преподавателя, но эта деятельность отнимала энергию у «настоятельно нужного» писательского призвания. Эти динамические взаимодействия – взаимодействия между возможным, невозможным и настоятельно нужным – могли быть сопряжены и с вопросами любви, и с вопросами выживания во время сталинского террора и Ленинградской блокады.

И наконец последний парадокс – парадокс успеха и неудачи – заслуживает дальнейших размышлений, поскольку возникает в дебатах о наследии Гинзбург[1050] и накладывается на парадокс традиционализма и новаторства. В этой книге о Гинзбург, где в центре внимания находятся 1930‐е и 1940‐е годы, вынесена на передний план проблематика неуспешности ее писательской карьеры. Проект записных книжек, начавшийся в кипучей атмосфере 1920‐х годов, в 1930‐е был в некотором роде обречен на приостановку. Гинзбург знала, что литератор может реализовать себя только в бурно развивающейся литературной культуре, а ее попытки документально зафиксировать эту культуру обречены на прекращение вместе с физическим исчезновением этой культуры[1051]. На поверхностный взгляд, 1930‐е годы, когда Гинзбург находилась «в поисках романа», – десятилетие двух неудач: неудачи «Агентства Пинкертона», поскольку это был не «ее» роман (хотя он принес Гинзбург средства к существованию), и неудачи «Дома и мира», поскольку этот роман так и не был завершен. В период блокады Гинзбург продолжала работу над амбициозным комплексом повествований, вкладывая в «День Оттера» и «Рассказ о жалости и о жестокости» часть своих мыслей о постиндивидуалистическом человеке, а также продолжая развивать свои теории путем скрупулезного изучения устной речи и механизмов самоутверждения. Большую часть черновиков тех лет она не смогла опубликовать, хотя и включила некоторые из них в «Записки блокадного человека» и другие произведения.