Обретение надежды

— Ну вот, — сказал Николай Александрович, — а я все тост придумывал… Значит, на Октябрьские? А может после госэкзаменов? Уж замуж невтерпеж… Что, мать, благословим?

В глазах Ольги Михайловны стояли слезы. Вот Таня и выросла, а сколько того времени прошло, как привезла из родилки, закутанную в одеяльце, отнесла в ясли, отвела в первый класс… Господи, как время летит! Не успеешь оглянуться — бабушка. «Бабушка, расскажи сказку». «Бабушка, дай конфетку». «Бабушка, а почему ты такая старенькая?» Виктор ей нравился, красивый и Танечку любит, а что еще женщине надо, чтобы почувствовать себя на седьмом небе от счастья. Она расцеловала обоих: будьте счастливы! — и все долго и шумно поздравляли их, только Жора Заикин молча катал на скатерти хлебный мякиш, а грибы совсем остыли, и Ольга Михайловна понесла их на кухню подогревать.

Сухоруков дернул Заикина за рукав — Таня в упор смотрела на него и ждала поздравлений, и он мотнул головой, и пробормотал что-то не очень вразумительное, натужно улыбаясь, но Таню это вполне удовлетворило, она благодарно кивнула и села, а Заикин снова уткнулся в свою тарелку. Душно ему было, Георгию Захаровичу, на волю ему хотелось, в пампасы, где бродят кентавры, звонко цокая копытами, а если отбросить мифологическую фразеологию, — под холодный душ, и растереться жестким полотенцем, чтобы кожа стала красной, как обваренная, и лишь об одном он жалел, что не придумали еще люди такого душа, под которым можно было бы отмыть душу от мути, колобродившей в ней, и прополоскать мозги, и чистеньким, ясненьким, целеустремленным пойти в гипертермическую операционную отрабатывать режимы нагревания и перекисления, — уж это для человечества куда важнее, чем тот банальный в общем-то факт, что двое сопливых юнцов решили пожениться, чтобы плодить себе подобных.

Грибы наконец были снова торжественно водружены на стол, и после первой рюмки Сухоруков поднялся: спасибо, слишком устали, извините, двадцать часов на ногах. Он понимал, что Жору лучше увезти отсюда, да и самому кусок не лез в горло. Наверстаем на свадьбе, грибы — просто чудо, ни в одном ресторане таких не попробуешь, большое спасибо. Николай Александрович проводил их до машины и вернулся, и все принялись за еду. Лишь Таня ничего не ела. Коньяк ожег ей рот, и она сосала лимонную дольку, посыпанную сахаром, и не сводила глаз с Виктора. Ей нравилось, как он пьет, и как ест, и как вытирает салфеткой губы, и подкладывает ей на тарелку лучшие куски, и как разговаривает с отцом о подготовке сада к зиме, о суперфосфате и извести, — откуда он знает все эти премудрости, в городе же вырос, не в селе, а рассуждает, словно всю жизнь выращивал деревья, подкармливал, перекапывал, обвязывал еловыми лапками, чтобы зайцы не обгрызли кору… Таня не понимала, зачем они тут сидят, и едят, и болтают, когда можно убежать в лес, на прогретый солнцем косогор, по которому они скатились нынче утром, и махать руками, и бегать взапуски, и целоваться.