Обретение надежды

— Яков Ефимыч, — Саша отвернулся к окну, и доктор увидел, что у него длинная тонкая шея с узкой ложбинкой на затылке, — скажите: откуда на земле берется жестокость?

— Не знаю, — вздохнул доктор и вспомнил обнесенную колючей проволокой Юбилейную площадь, где по утрам проходили построения «юденарбайтскоманд», и другого мальчика, такого же долговязого, с тонкой длинной шеей и светлой косичкой давно не стриженых волос на затылке, красивого синеглазого мальчика с длинными и загнутыми, как у девчонки, ресницами, Славку Калечица. Яков Ефимович и его сестра Лиза учились со Славкой десять лет в одной школе и в одном классе, а в девятом он влюбился в Лизу, а Лиза — в него, и Яша мучился от ревности, потому что раньше владел Лизиной любовью безраздельно. Он был веселый и способный парень, этот Славка, и старенькая учительница математики Ревекка Абрамовна Перец, которую все дразнили: «Перец-перец-колбаса, жареные гвозди», — не чаяла в нем души. На каждом уроке она твердила, что у Калечица аналитический ум, и называла его будущим Лобачевским. «Дети, дети, — говорила она, водя носом по его тетрадке с контрольной, — попомните мое слово, мы еще все будем гордиться, что Славик учился в нашей школе!» Вот там, на Юбилейной площади, в октябре сорок первого, в такую примерно пору, как эта, «будущий Лобачевский» с повязкой полицая на рукаве и с карабином за плечом долго и медленно бил свою старую учительницу по лицу за то, что нашел у Ревекки Абрамовны краюху хлеба, которую ей передали через проволоку другие бывшие ученики: неисправимый двоечник и «камчадал» Костя Мехов и не питавший особой любви к математике и математичке Андрей Сухоруков.

— Не знаю, — повторил Яков Ефимович и почувствовал, как ему огнем жжет руки, словно снова впилась в них шелковистая парашютная стропа, и страшным напряжением свело мышцы. Ревекку Абрамовну похоронили на еврейском кладбище, там же похоронили Лизу, женщинам так и не удалось смыть с нее желтую масляную краску, и жутко было смотреть на нее, застывшую, неподвижную, словно отлитую из латуни. Теперь его нет, того кладбища, его поглотил город, как поглотил другие старые кладбища, — ex confesso[9], живым — жить на земле, и надо заботиться о живых, но тогда оно было, и на нем хоронили людей до массовых расстрелов. К кладбищу вел Глухой переулок, узкий и грязный, с ветхими развалюхами-домами, по вечерам немцы и полицаи не казали туда носа, вот там они и встретились, четверо ее бывших учеников: Андрей Сухоруков, Дима Агеев, Костя Мехов и он, — два белоруса, один «метис» и один еврей, и приговорили изменника и палача Калечица к смертной казни через повешение. У Андрея был пистолет, он предлагал не возиться, а просто пристрелить Славку, как собаку, где-нибудь в глухом углу, но они не согласились — слишком легкая смерть. Нет, надо, чтобы он сначала помучился, как мучились старуха-учительница и Лиза, чтобы он до смерти десять раз подох, мразь, подонок, предатель… А через два дня Костя заманил Калечица в развалины на Революционной, они накинулись на него, связали, загнали в горло кляп, и Дима перебросил через железную балку кусок парашютной стропы с петлей. Он извивался на земле, как червяк, этот синеглазый мальчик с длинными, загнутыми, как у девчонки, ресницами, он обмочился и наделал в штаны, и их мутило от вони, от ужаса перед тем, что сейчас свершится, но они стояли над ним, и Андрей трясущимися губами читал приговор. Как она резала им руки, проклятая веревка, как немели от нее мышцы… Четверть века спустя Яков Ефимович ощутил эту жгучую боль, и ему захотелось обнять долговязого мальчика с нестриженой косичкой на затылке, но он не решился.