Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)

Ну вот, дорогая моя Сонюшка, еще письмо от тебя, значительно меня успокоившее: ты решила как следует отдохнуть. Едешь в свое предвесеннее Затишье, а после на Селигер, куда давно собиралась. Только гони от себя ненужную мысль о своем праве на отдых и радость. Она у тебя проскользнула и в этом письме. Помни, что это нужно и для меня не только в том смысле, что ты нужна мне, а и в том, что и я в какой-то мере буду отдыхать с тобой, как ты в какой-то мере находишься со мною здесь и делишь тяготы моей жизни. Вопреки математике разделенная радость — двойная радость, как согласно математике разделенное горе — уменьшенное горе. Пишешь ты и о своих хлопотах, и о планах договориться с юристом. Мне кажется, это лишнее. Причем тут вся юриспруденция — это просто изоляция подозрительных, и не юристы могут рассеять подозрения, а я имел несчастье их опять навлечь на себя. Побеседуем лучше о другом. Мне бы очень хотелось написать тете Тане,[643] вряд ли мне придется еще ее когда-нибудь увидеть. Но я боюсь ее смутить. Поэтому спроси, можно ли вложить в письме к Танюше небольшую записочку к ней. Кругом меня все, не стесняясь, пишут родным и близким. Но я все же без твоего ответа не решусь смутить ее. Здоровье мое как будто опять улучшилось, опухоль ног спала. Я очень боюсь, чтобы ты не получила мое письмо с просьбой посоветоваться обо мне с моим врачом перед самым своим отъездом или, еще хуже, когда ты уже будешь в отпуску. Я боюсь, что не рассчитал момент его прихода, и очень беспокоюсь, и опять жалею, что его послал. Недавно я пережил неприятное волнение, окончившееся очень хорошо. От нас отправляли этап из элементов, от которых хотели отделаться. Оказалось, что и я состоял в этом списке, но начальник колонны меня снял с этапа без моего ведома и просьбы. Почему меня включили в этот список и кто? Оказалось, что требование на меня поступило от прораба, с которым я работал осень и зиму и который хотел помочь мне устроиться. Во всяком случае, я очень рад, что меня не пустили. Вместе с тем благодарен прорабу, что он вспомнил обо мне.

Теперь побеседуем на затронутую тобой тему. Конечно, ты права, что в жизни не главное — это воплощенность себя как специалиста. Но мне кажется, что чем значительнее человек в какой-нибудь области и при этом чем он полнее сознанием своего призвания — тем его страдания из‐за невозможности выполнить в жизни свое назначение и понятнее, и достойнее сочувствия. Какой-нибудь крупный философ в современной Германии, не разделяющий расовой теории и обреченный давать, ну, скажем, уроки латинского языка, — образ трагический. (Я нахожусь под впечатлением «Семьи Оппенгейм» Л. Фейхтвангера, которую перечитал только что[644].) Но, конечно, очень печально, если этим исчерпывается смысл жизни. Помимо дела своей жизни есть в ней много прекрасного, что может помочь перенести невозможность «осуществить свою общественную ценность», как выражались у нас в студенческие годы. Помнишь слова Алеши — «Жизнь нужно полюбить больше, чем смысл ее, тогда и смысл ее поймешь»[645].