Испорченная реальность (ЛП)

Говоря по правде, я не разбираюсь в Библии. Читал отрывки, изредка ходил в разные церкви. Знаю самые популярные истории. Про Адама и Еву, Ноя, Лазаря. Помню, что Иезавель там тоже была, по крайней мере одна, но мало о ней знаю. Кажется, недавно кто-то сочинил песню. На ум приходит только накрашенная Иезавель — она подвела глаза перед тем, как ее убили. Я никогда не слышал, чтобы так говорили, но понимаю, что это значит.　

Эта Иезавель тоже красит глаза — подчеркивает светло-желтыми тенями. Это единственный ее макияж, ведь ее лицо идеально. Я подумал так, как только ее увидел.　

Мы выходим из туннелей на свет (этого я не ожидал, разве уже пятница?), солнце слепит глаза, а потом я смотрю на Иезавель. Она щурится, так что я не могу понять, какого цвета у нее глаза — вижу только эти желтые тени. Они странно выглядят на свету. Она худая, гибкая, с высокими скулами и волевым подбородком. Наверное, она умеет настоять на своем.　

Но я ей не подчинился («Доверься мне»), и отвлечь меня не так-то легко. Я помню лицо Карен. Оно поблекло, стерлось, расфокусировалось, но осталось теплым, родным и близким. Если я ослепну, все равно его не забуду. Могу вспомнить мягкость ее кожи, теплую слезинку на щеке.　

— Она счастлива? — спрашиваю я.　

— Твоя жена? — Иезавель читает мои мысли или, по крайней мере, мысли тех, что остались позади. Она, наверное, думает так обо всех утраченных. — Возможно.　

— Она ведь этого хотела?　

Иезавель качает головой.　

— Мы не знаем.　

— Ты себя этим утешаешь, да? — спрашиваю я.　

— Иногда. Сгодится любое утешение.　

— Ты ведь чем-то пожертвовала? Отправилась со мной, привела сюда...　

Я оглядываюсь, все еще не понимая, где мы. В переулке — не длинном, не широком, не высоком. С одной стороны за забором виден край железнодорожной платформы, с другой — пригородная улочка.　

— У тебя было положение.　

— Роль, — говорит она. — Приходит время, и мы отказываемся от ролей, идем дальше, растем.　

— Иеремия пошлет кого-нибудь, чтобы убить нас?　

Она смеется. Приятный звук. Сразу становится легче. Груз забот уже не так давит на плечи, не исчезает, просто смещается.　

— Зачем ему это?　

— Ты предала его.　

— Вот, значит, как ты думаешь.　

— Я ошибаюсь?　

— Не совсем, — говорит она. — Но это не смертный грех. Возможно, он примет меня обратно.

— Возможно?　

Она улыбается, закрывает за нами дверь — у нее, наверное, сотни ключей в потайных карманах лохмотьев — и говорит:　

— Возможно, он не хочет использовать шанс.　

Она действительно думает, что я знаю нечто важное. Какую-то тайну. Верит, что у меня есть ответы или, по крайней мере, методы. Пока почему ускользают от нас, а как остаются в тени, есть еще одно как — возвратное, — и именно оно ее интересует. Уверенность, которую я чувствовал в кабинете Иеремии, полностью исчезла, и то, что Иезавель на меня рассчитывает, не помогает.　

Не говоря ни слова, она выводит меня из переулка. На улице пахнет океаном и свежим хлебом — у «Восторга пекаря». В животе у меня бурлит. Иезавель слышит, бросает мне:　

— Подожди, — и заходит внутрь. Денег у меня нет, но она выходит из магазина с полным бумажным пакетом.　

— Нам нужен триста тринадцатый, — говорит она.　

— Триста тринадцатый?　

— Автобус. Он привезет нас в Куджи[10].　

— У тебя жилье в Куджи? — Она кивает. — Я не думал...　

— Что мы можем влиться в общество? — уточняет она. — По большей части ты прав. Думаю, ты вообразил нечто шикарное, когда я сказала, что у меня есть дом.　

— Это квартира?　

— Всякий раз, когда реальность сдвигается, приходится приспосабливаться, но в общем я справляюсь. Не спрашивай.　

Мы ждем почти полчаса, и наконец издалека выплывает триста тринадцатый. Иезавель платит за проезд, и мы садимся у средних дверей. Чтобы легко убежать, если придется, думаю я.