Нора, или Гори, Осло, гори [litres]

10

К сожалению, они не могли о нас заботиться

В конце августа Эмиль получил ключи от своей новой квартиры в Стокгольме. Шесть месяцев прошло с того дождливого дня в марте, почти шесть недель – с драматичного отпуска в Оденсе. Время шло вперед. Его было не остановить.

Я поехала в Данию помочь Эмилю собрать вещи и сделать уборку. Это не было щедрым жестом с моей стороны: комната была размером со шкаф, и больше всего на свете мне хотелось навсегда оставить ее позади. Конец общежитию. Конец грязному общему холодильнику и придурковатым двадцатилетним переросткам, с которыми все время приходилось здороваться, которые не понимали мой датский, которые ржали как кони, ездили в Берлин на выходные или в какую-нибудь дыру кататься на лыжах. Эмиль сдал свою комнату на год, чего я никак не могла понять. Мы обсуждали совместный переезд в Копенгаген в следующим году, но не могли же мы жить там вдвоем… И все же Эмиль хотел оставить комнату за собой. Его можно было понять. Эта комната была его подстраховкой.

Стояли последние дни августа, и, несмотря на жару, от которой орешник во дворике пожух, в воздухе витала грусть. Листва начинала желтеть. Близились ясные и прохладные дни. Родители и сестры Эмиля приехали попрощаться. При виде того, как они стаскивают коробки вниз по лестнице, у меня наворачивались слезы. Ханне и Свен привезли сумку-холодильник с едой и взяли в аренду фургон, чтобы отвезти часть вещей на склад на временное хранение на улицу Лапландсгаде. Ханне настояла на том, чтобы оплатить склад. Она не хотела, чтобы Эмиль хранил свои вещи у них на чердаке. Это было как-то связано с проблемами с теплоизоляцией, я толком не поняла. Но наблюдать такую заботу о старых книгах и дисках Эмиля было очень трогательно.

Мы отнесли коробки в машину. Большие чемоданы с зимней одеждой Эмиля Ханне и Свен планировали привезти в Стокгольм в конце осени. Динамика отношений в их семье меня изумляла. Это казалось поразительным. Все они были здесь, им как бы по умолчанию полагалось помогать друг другу. Старшая сестра Анна по какой-то причине была не в настроении, но выглядела очень эффектно в широких черных брюках. Ее черты представляли собой женскую интерпретацию овального лица и тяжелых сонных век брата. В отличие от белобрысого Эмиля у Анны были темные брови и ресницы. Порой, когда Эмиль снимал очки в толстой оправе, я думала, что Анна, даже потеряй она все волосы в результате химиотерапии, будет смотреться неплохо. Она часто стояла без дела, со скрещенными на груди руками, и критиковала все подряд. Однако Анне сходило с рук это вечное недовольство – то ли придирчивость старшей сестры, то ли склонность мнить себя дивой.