Дочки-матери, или Во что играют большие девочки (Сборник)

– Харчей натащила, а готовит все равно по-столовски.

Мама готовила божественно. Можно предположить, что любой ребенок хвалит мамину стряпню и не может быть объективен, однако есть нюансы. Дело в том, что подавляющее большинство приезжающих на Север за длинным рублем ставило во главу угла заработок этого самого рубля, а значит, режим жесткой экономии и максимального накопительства на сберкнижку. Поэтому угощения в большинстве домов были простыми и дешевыми: бутерброд со шпротами, тефтельки в «краснодарском» соусе, краковская колбаса, блины да оладушки.

Мама никогда не экономила продукты и не жалела еды вопреки папиным нотациям. То ли сытное детство дочери председателя колхоза сказалось, то ли предчувствие, что жить нужно здесь и сейчас. Мамин стол всегда ломился мясными блюдами и ослеплял гостей красотой подачи. Белая льняная скатерть с острыми, как ножи, краями и хрустальная посуда, натертая до скрипа, – это как минимум. Максимум – еще и фигурно свернутые льняные салфетки в каждой тарелке, украшенные морковными розами салаты, восхитительный торт «Негр» в шоколадной глазури и прочий ресторанный шик. Моя мама, выбравшаяся из румынского села в крупный индустриальный город и заброшенная вновь в село, теперь уже на берег Северного Ледовитого океана, зажигала в коммунальной комнатушке огни большого города.

Посреди долгой полярной зимы в лучах мигренеприносящего северного сияния случился мамин роман с капитаном катера и японский двухкассетник «Шарп». Хотя, справедливости ради, и то и другое я обнаружила как раз солнечным полярным летом, когда началась навигация и на горизонте можно было наблюдать сияющие огоньками сухогрузы, источники ароматной японской жвачки и капроновых колготок. Мамин капитан был красивым брюнетом, он рассказывал мне, как служил в Москве, в карауле у Вечного огня, и какая у меня чудесная мама. Вопрос, какого рожна меня таскали в адюльтерные прогулки, возник в моей голове только спустя двадцать лет. Тогда же я наблюдала счастливую маму и мечтала, что каким-то волшебным образом она станет жить со своим капитаном, а вовсе не с моим отцом, человеком добрым и обаятельным лишь в присутствии посторонних. Когда он впервые на моих глазах схватил веселую и пьяненькую маму за шею и прижал к полу, шипя что-то отвратительное, я плакала и просила, чтобы он перестал. Папа смеялся и говорил, что ей не больно и все в шутку.