Манекен за столом. Роман-антиутопия [CИ]

— Соседи, как-никак.

Черствый Лагуна недолюбливал Корку, упитанного сынка преуспевающего адвоката.

Наши коттеджи находились рядом, и Лагуна постоянно иронизировал над этим, удивляясь, как это мы не стали лучшими друзьями.

Берег оставался позади. Чем дальше лодка удалялась от него в открытый океан, тем живописней и величественней он выглядел.

Бухта, откуда мы отчалили, стала совсем маленькой. Там было коричневое с зелёным — на скалах, вечно мокрых у подножья, рос кустарник.

По всему берегу, сколько хватало глаз, протянулась белая, ослепительная, сверкающая полоса пляжа, пустынного даже здесь, совсем близко от города.

Утром и вечером появлялись одиночные седоки в раскладных стульчиках — неженки-аристократы, принимающие здесь, непременно по часам, солнечные ванны.

Их белая кожа легко краснела, и на весь день никого из них не хватало. Правда, в этом их вины не было. Мало кто мог выдержать дневную жару. Всё живое укрывалось в тени.

Иногда в самый солнцепёк можно было увидеть на берегу компанию оптимистов. Это мрачные ребята без личности, готовые на всё, с продубленной кожей, мягкими лицами и добрыми улыбками.

Они брели по пляжу, осматривая пустые шезлонги, пинали пустые коробки, консервные банки и, превратившись в точки, скрывались вдали.

Начинало припекать. Небо хранило чистоту и глубину, дул лёгкий бриз.

Берег скрылся в дрожащем мареве. Вокруг были только волны, тёмно-зелёные, прозрачные, упругие, и тысячи слепящих бликов между ними.

Я глубоко дышал, налегая на вёсла, и косился через плечо — не показалась ли суша? Я заметил её, когда она была уже совсем близко — песчаная коса в этом месте была узенькой, размытой волнами, и издали её скрывали пенистые гребни даже самых низких волн.

Я и Лагуна тут же, почти одновременно, прыгнули в воду, раскинув руки, резко толкаясь от борта ногами, так, что лодка сильно вздрагивала, и, подняв каскад брызг, ушли в глубину. За нами потянулись воздушные пузыри. Сквозь толщу воды было видно, как по дну расползлись неясные солнечные круги и блики, и из них растут зелёные водоросли.

Они шевелились, и между ними, извивающимися, то замирая, то, словно по команде, быстро, с разворотом, передвигались стайки полосатых рыбок, будто их сдувало подводным ветром.

Я, по колено в воде, вытащил лодку на песок и стал осматривать поверхность.

Вскоре Лагуна вынырнул и, отфыркиваясь, как морж, поплыл к берегу.

— Смотри, смотри, — негромко сказал я. — Смотри, кто там.

— Ага, — ответил Лагуна. — Вижу.

На косе под пальмой куковал, прислонившись спиной к стволу, молодой туземец. Он удил рыбу и заснул.

Подбородок у туземца был где-то в животе, и толстые губы отвисли. Это был очень молодой туземец, звали его Боб, мы его хорошо знали, и вот теперь он так безмятежно спал, и мы стояли рядом с ним в неподвижности, не зная, что устроить.

Размышляли мы недолго, переглянулись, кивнули друг другу, разом схватили туземца и бросили его, проснувшегося и сопротивляющегося, в воду.