Вісім. Жіноча мережева проза

Обсуждаем его новую пассию — очаровательную девочку лет 17. Хорошенькая. И не дурочка.

Говорит, что решил с ней завязать. Мол, маленькая еще.

Спрашиваю: а кто не маленькая?

— Ну, лете 18 до 25.

— А позже?

— Позже уже старая.

Стало быть, в его системе координат я уже старая. Мда.

Здравствуй, мама. Плохие новости — герой погибнет в начале повести.

Птица под дождем: крылья есть, полет — не очень.

Это меня так обозвали-назвали-классифицировали. Когда-то, давным-давно, случайно и походя, однако не без точности.

Веселюсь, смеюсь, хохочу. Общаюсь, флиртую, заигрываю. Живу, живу, живу. Это публично.

Плачу, расстраиваюсь, обижаюсь.

Болею, ною, хнычу. Капризничаю, стервозничаю, подличаю. Это для себя.

И где же я настоящая? Где я?

Зацепил меня. Своим равнодушием, своим интересом, своей непонятностью. Классическая старая удочка, до обидного известная, до невозможного банальная. Ну как я, девочка из семьи, где книги покупались с каждой зарплаты и в доме не было цветного телевизора, но были все сочинения всех классиков, ну как я могла попасться на такое? Ведь писано-переписано толстыми, Чеховыми, Куприными, миллион миллионов раз. Дурацкая житейская история.

Себе самой намного тяжелее признаться в главном и невозможном: похоже, я влюбилась в совершенно неподходящего для этого человека.

Одно утешенье: я — вирус, я вживаюсь в память и жизнь встреченных мною людей; меня никто никогда не забывает; это мой талант, мой дар, мой крест, мое невольное жизненное кредо.

По сути, это просто ужасно, у-жас-но. То, как завишу я от настроений, причем, хорошо бы только от своих, так ведь еще и от чужих.

Погладят меня по спине, как кошку — замурлычу, приласкаюсь, подниму хвост трубой и пойду прочь (но не слишком далеко), якобы независимая, якобы гордая.

Пнут, а еще хуже, проигнорируют — прижму уши, сожмусь в комок, уйду в сумрак — не гордая, не независимая, очень даже сильная и слабая, умная и глупая девочка.

Сижу на работе. Смотрю в компьютер. В глазах сухие слезы. К 25 годам можно научиться плакать без слез.

Хочется ему позвонить. Спросить, как дела, как жизнь, как все.

Спросить: ты любишь меня, Збигнев?

Я даже знаю, что очень скоро я ему позвоню.

И знаю, что этого не стоит делать.

Ничего нового он не скажет.

А мне будет плохо и стыдно.

Сижу и борюсь с желанием сбросить ему смс-ку. И знаю же, что толку от этого не будет вообще, знаю, что, скорее всего, сброшу, и не хочу этого делать, и хочу это сделать. Истерично ем, истерично хожу по квартире — накручиваю себя. И ведь почти забыла о нем, запретила себе думать, а вот в выходные — беда. А ведь ясно до невозможности: не нужна я ему, не нужна.

И что же я испортила, хотелось бы знать? Где я допустила крошечную, но очень гадкую ошибку? Что я сделала не так?

Натыкаюсь на него совсем неожиданно — в подольской кафешке. Я выхожу, он заходит. Не один, с девушкой — маленькой, коротко стриженной, симпатичной. Жена, вижу сразу. И глаза у нее влюбленные. Впрочем, других — равнодушных — рядом с ним не бывает. Как я этого не понимала?