Вся пани Иоанна. Том 2 [компиляция]

– А на каких языках? — не отставал Гжегож.

– По-польски, по-датски, по-английски, по-немецки, по-французски, по-итальянски, по латыни и по-русски. Правда, по-русски мне никогда не было необходимости считать, и сама удивляюсь, что умею. К сожалению, должна откровенно признаться, почему-то каждый раз мне приходит на память не тот язык, который в данный момент требуется. Так получается, что, например, во Франции выясняется, как свободно я владею датским…

– Не имеет значения, я искренне восхищаюсь. Ну, пошли дальше, мы остановились на quinto.

– Quinto, что там произошло и как получилось, что Елене отрубили голову? Видела я ее сразу после катастрофы, и она была в целости… Sexto, какого черта отрубленную голову подбросили мне и где это произошло? Я уже думала на сей счет, у меня получается — или на границе, в Згожельце, когда я оформляла зеленую карточку и без конца бегала из Германии в Польшу и обратно, оставив незапертую машину без присмотра, или уже в Штутгарте, ночью, на гостиничной стоянке…

– Зачем подбросили — это как раз мне ясно, в качестве предупреждения тебе.

С разбегу замолчав, я заметила наконец на своей тарелке ломтики говядины, не толще бумажного листа, в нервах съела их и запила на редкость приятным вином.

– Послушай, милый, — предостерегающе заметила я, — во Францию я приехала не для того, чтобы ты меня откармливал на убой…

– Я пока еще не стал людоедом, — серьезно ответил Гжегож, но глаза его смеялись и было в них что-то такое, от чего счастье разлилось по мне от головы до пяток.

И неожиданно вспомнились мне другие глаза, всегда одинаковые, невыразительные. Лицо, на котором располагались эти глаза, выражало всевозможные чувства — нежность, интерес, веселье, осуждение, заботу, негодование и все на свете, а глаза всегда оставались одни и те же, не меняли выражения. Нет, я несправедлива, один раз мелькнуло в них выражение, вроде бы подернулись дымкой животной страсти. Никак не могла вспомнить, с чем это у меня ассоциировалось. Потом дошло — точно такое же выражение видела я у норки в момент вожделения в знакомом питомнике. Меня передернуло — ну точь-в-точь влюбленная норка, и даже ситуация сходная…

Воспоминание промелькнуло в доли секунды, но совсем изгнать его из памяти я не сумела, вцепилось в меня, как нетопырь в пещеру. Плохо различимый в темном углу, висит он и качается, и качается… Тьфу! Как хорошо, что рядом был Гжегож, вот он, близко, можно потрогать.

– Ну? — спросил Гжегож, как-то по-особенному вглядываясь мне в глаза. — О чем думаешь?

– Вспомнилось кое-что, но слишком долго говорить. Лучше давай опять вернемся к голове. А на десерт только сырок и больше ничего, никаких сладостей!

– Боюсь, в те стародавние времена я все-таки умудрился тебя недооценить, — признался Гжегож. — А может, просто случая не было. Ну ладно, вернемся. Согласен, я тоже думаю — письмо от нее. Погоди, может, на один из твоих вопросов мы сможем дать ответ уже сейчас. Ты как ехала? Медленно, быстро?