Критика русской истории. «Ни бог, ни царь и ни герой» [litres]

Только теперь, по необходимости, Пугачев делает то, что давно подсказывал элементарный политический и стратегический расчет, – пытается прорваться в Поволжье и поднять сплошное крестьянское восстание в восточных губерниях. Этого больше всего боялся Бибиков: “Можно ли от домашнего врага довольно охраниться?” – писал он в начале своего похода, когда ему казалось, что все идет “к измене, злодейству и к бунту на скопищах”.

Победа под Татищевой и успехи Михельсона на Урале успокоили его, и он умер, 9 апреля, не дождавшись того, чего так боялся. Его смерть, которой современники придавали такое огромное значение, ничего не могла переменить, Пугачев уже был разбит и вниз по Волге, в сущности, также бежал, как раньше вдоль Уральского хребта. Что и эта агония пугачевщины была еще так страшна, если судить по дворянской панике, это время можно принять за самый грозный период пугачевщины, показывает только, на какие результаты могло бы рассчитывать восстание, будь оно с самого начала перенесено к западу от Волги.

Преемнику Бибикова, Петру Панину, в распоряжении которого было уже столько войска, что “едва ли не страшна такая армия и соседям была”, по словам Екатерины, оставалось только терпеливо дожидаться естественного конца всего дела. Он так и поступал, коротая время, от скуки, охотой. И, конечно же, не энергии этого генерала, две недели собиравшегося выехать из Москвы, постоянно жаловавшегося, что ему “подагрический припадок пал на кишки” и принимавшего приезжавших к нему с докладами офицеров “в светло-сером шелковом шлафроке и большом французском колпаке с розовыми лентами”, – не этой слишком штатской фигуре Екатерина была обязана прекращением бунта.