Мои воспоминания. Том 1. 1813-1842 гг. [litres]

На мой ответ, что я с утра не брал ни пера, ни карандаша в руки, Шуберский сказал, что после этого он и стреляться со мной не хочет, потому что я позволяю себе говорить неправду, и что он имеет в руках мое письмо. Я потребовал, чтобы Шуберский мне его показал, и он вынул из кармана какую-то бумажку. На мое замечание, что это письмо писано не мной, Шуберский пришел в бешенство, говоря, что он не ожидал, чтобы я мог отказываться от своей руки, и добавил, показывая на подпись, что не откажусь же я от своей подписи. Я ему сказал, что подпись эта не моя; он еще более взбесился; когда же я объяснил, что под письмо м подписано не «Дельвиг», а «Дистерло», фамилия моего помощника при работах, Шуберский не находил слов для извинения сделанной им мне сцены. Оказалось, что письмо это было писано к Крамеру в ответ на требование последнего от Дистерло отпустить рабочие инструменты из запасного магазина, находившегося при производимой мной главной гидравлической работе. Дистерло писал Крамеру, что после вчерашнего гнусного поступка Шуберского с Дедовым никто из офицеров, состоящих при работах плотины, конечно, не выйдет на работу, и потому подобные требования, обращенные к ним, останутся без исполнения, причем придавал Шуберскому беспощадные и несправедливые эпитеты. Я сказал Шуберскому, что не оправдываю поступка Дистерло, писавшего, конечно, в минуту запальчивости, но еще гнуснее поведение того, кто представил ему это письмо. Он уверял, что, увидев рассыльного Крамера с письмом, он сам его взял и прочел, так что Крамер об этом ничего не знает, но я убежден, что это было не так, а что Крамер представил письмо Шуберскому.

По окончании объяснений о письме Шуберский мне сказал, что он, как старый немецкий Bursch (прозвище немецких студентов), очень желал бы жить в согласии со своими подчиненными, но что он не знает, как этого достигнуть. Я ему отвечал, что все подчиненные очень его уважают, а потому достижение для него этой цели очень легко: стоит только ему обращаться с ними поучтивее и не говорить при каждом ими сказанном слове, что они говорят глупство, пустяки. Шуберский обещался замечать за собою и тут же прибавил: «все это глупство, пустаки-то».

В этот день он праздновал свое рождение и, имея в виду мои хорошие отношения со всеми его подчиненными, за исключением Крамера, просил меня примирить его с ними, для чего и было положено, что я от имени Шуберского приглашу всех его подчиненных офицеров к нему на вечер в этот же день. Шуберский надеялся, что все это может уладиться, но опасался, что, по крайней обидчивости Псиола, он с ним никак не может сойтись. Шуберский не помнил ничьего имени и отчества, а потому постоянно их путал. Псиол очень этим обижался и говорил Шуберскому, что последний может его называть по фамилии или по чину, но не имеет права каждый раз коверкать его имя и отчество, что считал крайним к нему пренебрежением. Я сказал Шуберскому, что я его выведу из этого затруднения, написав имя и отчество Псиола на двери, а его прошу в продолжение всего вечера, когда он захочет заговорить с Псиолом, предварительно посмотреть на сделанную на двери надпись.