Миролюбивый поход

— Даже, я бы сказал, слишком хорошо. Хвалил все время и в пример совершенно незаслуженно ставил. Вот. Я аж удивлялся такому. Даже думал временами: что-то тут не чисто.

— Дальше рассказывай. Не отвлекайся.

— Ну, вот. Значит, как пришли мы к мосту, в скором времени и польская конница с востока показалась, откуда и мы пришли. Да. Я еще подумал, странное какое совпадение… А потом вспомнил: лейтенант Иванов, в каком-то мелком городишке по пути…

— В Любомле, — подсказал особист.

— Ну, да. В Любомле. Правильно вы говорите. Посылал шустрого отделенного командира из пехоты на железнодорожную станцию. Якобы разведать, но на самом деле — позвонить. Вот, значит, тогда, как я понимаю, он поляков по телефону и предупредил, что пора, дескать, выдвигаться. Да. Так вот. Как уланы показались, он, то есть лейтенант Иванов… Его еще можно лейтенантом называть, гражданин уполномоченный, то есть, его помощник, особого отдела нашей бригады?

— Можно, — ухмыльнулся Рогачов. — Называй. Пока.

— Так вот. Он выслал к полякам на встречу двоих людей. Из пехоты выслал. Друга-лейтенанта своего. Подельника во вредительстве, можно сказать. Карпенко по фамилии. И красноармеец с ним был. Здоровый такой бугай. Фамилии не знаю, но лицо его запомнил. И они уже до конца обо всем договорились. Поляки, значит, сперва попрятались, чтобы немцы, наши союзники, их не заметили. Да. А наши, красноармейские, то есть, шесть броневиков он расположил в засаде супротив немцев. И пехоту тоже. Они, пехота, окопы отрыли по сторонам от дороги. Я видел. Во-от. Ну, а немцы, как появились, Иванов велел им красными флагами помахать. Мол, подъезжайте товарищи дорогие ближе. Не боитесь. А как они, немцы то есть, приблизились — он, то есть, лейтенант Иванов, приказал стрелять из пушек по нашим беззащитным германским друзьям. Так-то вот и началось-завертелось. Немцы, я думаю, сперва думали, что мы ошиблись — и не отвечали. А потом, конечно, тоже ответили. Как полагается, ответили. А кто бы на их месте по-другому поступил? Но я их в этом совершенно не виню. Нет. Конечно, ответишь, когда в тебя так подло из засады стреляют. Я, гражданин лейтенант госбезопасности, не стрелял. Ну, вот ни капельки. Сказал своему комэкипажа Крюкову, что, мол, пулемет у меня заело. Выдумал такое нарочно. Я ж понимаю! Союзники, как-никак! Как по ним стрелять? А потом уловил момент, дверцу открыл, наружу выпрыгнул и — к реке. Думаю, надо мне обязательно живым остаться, чтобы потом товарищам, то есть гражданам, из особого отдела всю настоящую правду рассказать. Чтобы этим польским шпионам, врагам-двурушникам, пролезшим в красные командиры, стремящимся разрушить советско-германское братство, не удалось скрыть свое подлое преступление.

— Ну как? — спросил Иванова довольно ухмыляющийся особист. — Он ведь это и в трибунале повторит.

— То, что этот (Иванов брезгливо мотнул в сторону Семененко головой) повторит свой бред, подсказанный ему вами, где угодно, я совершенно не сомневаюсь. Нисколько. Повторит. Его для этого даже бить не нужно. Это ведь трус. Трус, бросивший своих товарищей в бою; в первые же мгновения германского обстрела убежавший со своего боевого поста у курсового пулемета и схоронившийся на берегу под обрывом. Некогда мне было с ним тогда разбираться — наступали на Хелм, — а, по-хорошему, его нужно было еще тогда под трибунал отдать. В этом я виноват — каюсь. Больше ни в чем моей вины нет.