Жизнь

– Хм, тогда я ускоряюсь!

Он быстро зашагал в сторону студии, которую оборудовал для меня в комнате, где раньше был его кабинет.

Солнце всегда заглядывало в ее большие окна на протяжении своего дневного пути. И даже сейчас, когда вечер завершил свое шествие, солнечные лучи все еще пробивались, утопая в горизонте моря.

– Ну, я готов! – объявил Себастьян и поставил меня на ноги. – Глаза закрывать?

Я привстала на цыпочки и, улыбнувшись, погладила его по щеке.

– Нет, любимый, – прошептала я и поцеловала его губы, чтобы набраться сил перед событием, которое изменит наш мир.

Себастьян застонал и притянул меня ближе к себе, отвечая на поцелуй со вспыхнувшей страстью. Преодолевая головокружение, я мягко отстранилась и встретилась с чувственным огнем его медовых глаз.

– Сюрприз, Себастьян.

– Быстрее, малышка, – вторил он мне. – Иначе я покажу тебе, с какими непристойными мыслями, я подбирал вон тот стол у окна.

Я смущенно рассмеялась. Божественное чувство, когда внутри тебя расцветает счастье букетом прекрасных цветов.

– Помнишь, я говорила тебе о работе, которую начала месяц назад? – отойдя от мужа на более-менее безопасное расстояние, спросила я.

– Да, ты еще отказалась мне показать свои наброски, – с легким укором напомнил он и скрестил руки на груди.

В центре комнаты стояли три мольберта, накрытые белой тканью. Я подошла к первому и протянула руку, заметив, как она бессовестно дрожит и выдает мои переживания.

– Тебе не стоит обижаться на это, Себастьян, – улыбнулась я и подняла к нему глаза. – Я хотела, чтобы ты увидел картины целиком.

– Картины? – уточнил он, настороженно глядя, как я нервничаю.

Заметил, проницательный мой.

– Да, их три, – кивнула я в сторону скрытых полотен. – И каждая из них рассказывает твою историю.

Он заметно расслабился, но не до конца. Я видела, как жилка нервно подрагивала на его смуглой шее.

Ну же, хватит мучить и себя, и любимого!

– Историю твоей жизни, Себастьян.

– Только моей?

– Нашей, Себастьян.

Я подарила ему улыбку, пытаясь вложить в нее все несказанные слова любви. Те, которые еще не придумали. Ведь все известные я ему уже посвятила.

Стянув ткань с первого мольберта, я не отрываясь, смотрела на мужа,.

На полотне я изобразила его запястье, обращенное ладонью к зрителю. В свете солнечных лучей, которые я сохранила на холсте, виднелся золотистый загар его кожи, точные изгибы и линии руки.

– Это… моя рука? – удивленно уточнил он.

Я хмыкнула и кивнула.

– Да, это, можно сказать, портрет твоей руки. В этой картине написано твое пошлое, Себастьян, – тихо пояснила я и подошла ко второму мольберту.

– А здесь, – я стянула ткань со второй работы. – Твое настоящее.

Глаза Эскаланта смягчились, когда он увидел свою руку и мою ладонь, сплетенные вместе.

– Наше, малышка, – хрипло поправил он и выпрямился, уже приготовивший смотреть на третью картину.

Сердце бешено колотилось в груди, пока я снимала ткань с последнего полотна, понимая, что сейчас все откроется.