Детектив и политика. Выпуск 3, 1989

Однажды я зашел к нему за несколько дней до возвращения в Петербург великого князя Димитрия Павловича и Пуришкевича.

Распутин был в самом радостном настроении.

— Что это вы так веселы? — спросил я его.

— Да уж больно хорошее дельце-то сделал. Теперича не долго ждать — скоро и на нашей улице будет праздник.

— А в чем дело? — заинтересовался я.

— В чем дело, в чем дело? — старался передразнить меня Распутин.

— Вот ты боишься меня, — продолжал он, — и перестал ко мне ходить, а много кой-чего интересного есть у меня тебе порассказать… А вот и не скажу, потому боишься меня, опасаешься всего, а коли бы ты не боялся — рассказал бы.

Я объяснил ему, что готовился все время к репетициям в корпусе, очень был занят и никак не мог вырваться, потому только и не приходил к нему. Но на все мои доводы Распутин твердил свое:

— Знаю, знаю, боишься меня, да и родные тебе не дозволяют. Мамаша твоя небось заодно с Лизаветой[28]… Обе только и думают, как бы меня отсюда спровадить. Да нет, не удастся им, не послушают их. Уж так-то меня любят в Цар-ежом, так любят. И что больше напротив меня говорят, то больше и любят… Вот как!

— Григорий Ефимович, — сказал я, — ведь вы в Царском себя иначе ведете: вы там только о боге и разговариваете, оттого вам и верят.

— Что ж, милый, мне о боге с ними не говорить? Они все люди благочестивые, любят такую беседу… Все они понимают, все прощают и меня ценят… А насчет того, что им худое про меня наговаривают, — это все ни к чему; все одно они худому не поверят, что ни говори… Я им и сам сказывал: будут, говорю, на меня клеветать, а вы вспомните, как Христа гнали, — он тоже за правду страдал. Ну вот они всех и выслушивают, а сделают по-своему, как им совесть велит.

С ним вот бывает подчас трудно; как от дому далеко уедет, так и начнет слушать худых людей. Вот и теперича сколько с ним намучились. Я ему объясняю: довольно, мол, кровопролития, все братья, что немец, что француз… А война эта самая — наказание божье за наши грехи… Так ведь ку-ды! Уперся. Знай свое твердит: "позорно мир подписывать". А какой такой позор, коли своих братьев спасаешь? Опять, говорю, миллион народу побьют. Вот сама — мудрая, хорошая правительница… А он что? Что понимает? Не для этого сделан, божий он человек — вот что.

Боюсь одного, — продолжал Распутин, — как бы Николай Николаевич не помешал, коли узнает. Ему-то все только воевать, зря людей губить. Да теперича далече он, руки-то коротки — не достанет. Подальше его и угнали затем, чтобы не мешал, да не путался.