Избранные произведения в одном томе

— Солнечный свет, отраженный от пыли в области эклиптики.

— Понятно. А где астероиды?

— Их трудно различить. Они плохо отражают свет.

— Значит, только пыль?

— Астероиды там. — Она подстроила один из телескопов, и на навигационном экране появилась темная бугристая глыба. — Вот один из них. До него около четырех тысяч километров. Конечно, он слишком мал, чтобы его можно было увидеть невооруженным глазом.

— Насколько он велик?

— С такого расстояния сложно сказать, но не больше сорока метров в поперечнике.

— Ладно. Смотри внимательно во все стороны, хорошо? Столкновения нам не нужны.

— Да, Чейз, — послушно согласилась Белль. — Но беспокоиться не о чем. Мы можем пройти сквозь них с выключенными телескопами и сканерами, и шансы на удар обо что-нибудь все равно будут минимальными.

Мы рассчитали наше прибытие таким образом, чтобы при входе в Пояс не только пересекать его, но и двигаться в том же направлении, что астероиды, привязанные к орбитам. Естественно, это уменьшало шансы на столкновение. Но пространство вокруг нас и впрямь выглядело пустым.

Наконец появился Алекс:

— Видишь что-нибудь?

— Только пару каменных глыб, — ответила я.

— Не совсем то, чего я ожидал.

— Мне тоже так кажется. Белль говорит, что мы спокойно можем лететь сквозь них с завязанными глазами.

— В самом деле? Ты так и сказала, Белль?

— Слегка по-другому.

— Что ж, рад слышать. Мы уже обнаружили Ларису?

— Белль? — спросила я.

— Пока нет. Но теперь ее можно увидеть в любой момент.

Мы вернулись в пассажирский салон и позавтракали. За последние несколько лет я привыкла смотреть утренние новости, и в полете мне очень их не хватало. Алекс предложил записать часть новостей до отлета с Окраины и посмотреть в пути.

— Это будут уже старые новости, — сказала я.

— Новости всегда старые, — ответил он. — Хороших журналистов больше не осталось.

Алекс не любил журналистов — по крайней мере, ведущих ток-шоу, поскольку они зарабатывали на жизнь тем, что приглашали к себе тех, кто критиковал Алекса. Он всегда делал вид, будто выражения вроде «грабитель могил» нисколько его не задевают, но я замечала, что порой они больно ранили его. Думаю, отчасти это было следствием попыток Гейба отговорить Алекса от выбранной им карьеры. Гейб, по словам Алекса, никогда не злился в открытую, но его недовольство порой прорывалось наружу. Как я полагала, к моменту возвращения Гейба в 1440 году Алекс нашел бы способ восстановить прежние отношения. Он уже понял, что жизнь без дяди — не то, что ему нужно. И он, конечно, хотел одобрительного отношения к себе со стороны Гейба, хотя в разговоре стал бы это отрицать.

Мою мать Алекс не очень интересовал, но, когда я устроилась к нему, ей это не понравилось. Отговаривать меня она, однако, не стала, понимая, что в таком случае я стану пропадать в загородном доме. Итак, мать, как могла, скрывала свое отношение к Алексу, прорывавшееся лишь изредка — после сюжета в новостях или моих неудачных попыток объяснить, чем именно он занимается. Она едва сдерживалась, чтобы не закатить глаза. Помню, лишь один раз она высказалась прямо — после событий на Салуде Дальнем, которые чуть не привели к катастрофе. Не могу в точности воспроизвести ее фразу, но сказано было примерно так: люди всегда будут помнить его как героя, и он, безусловно, оказался в нужное время в нужном месте, но все равно мир для него — не более чем источник денег. По словам матери, он изображал страсть к историческим реликвиям, но эта страсть зависела от их продажной цены.