Все расследования Шерлока Холмса [litres]

– Мистер Холмс, о вас я узнал от майора Прендергаста, он рассказал мне, как вы спасли его во время скандала в клубе «Танкервилл».

– А, ну конечно. Его несправедливо обвинили в шулерстве.

– Он говорит, что вы можете раскрыть любую тайну.

– Он мне льстит.

– Он сказал, что вас невозможно переиграть.

– Меня переигрывали четыре раза… Три раза – мужчины, один раз – женщина.

– Да, но что это по сравнению с вашими победами?

– Это верно, как правило, успех сопутствует мне.

– Я надеюсь, что так произойдет и в моем случае.

– Прошу вас, придвигайте кресло поближе к огню и изложите мне суть вашего дела.

– Это не обычное дело.

– Ко мне с другими и не обращаются. Я – последняя инстанция.

– Но все же я не думаю, что вам когда-либо приходилось сталкиваться со столь непостижимой и таинственной историей, как та, свидетелем которой стал я.

– Вы меня заинтриговали, – сказал Холмс. – Прошу вас, расскажите, что произошло, а потом я расспрошу вас о том, что мне покажется наиболее важным.

Молодой человек придвинул кресло к камину и сел, вытянув промокшие ноги к яркому огню.

– Меня зовут Джон Опеншо, – начал он, – только я, наверное, не имею отношения к этим ужасным событиям. Это наследственное дело, поэтому, чтобы вам стало все понятно, мне придется начать издалека.

У моего деда было два сына: мой дядя Элайес и мой отец Джозеф. Отец владел небольшим заводом в Ковентри, который стал приносить хорошую прибыль, когда вошли в моду велосипеды. Он запустил в производство патентованные шины «Опеншо», и дело так расцвело, что он получил возможность продать его и безбедно жить на проценты от вырученных денег.

Дядя Элайес еще совсем молодым эмигрировал в Америку и стал плантатором во Флориде. До нас доходили сведения, что ему там тоже прекрасно жилось. Когда началась война, он сначала служил в армии Джексона, потом у Худа, где дослужился до чина полковника. Когда Ли сложил оружие, дядя вернулся на плантацию, где жил года три-четыре, пока в 1869 или 1870 году не вернулся в Европу. Поселился он в Суссексе, рядом с Хоршемом. В Штатах он заработал приличное состояние, и причиной возвращения дяди стала его ненависть к неграм и неприятие политики республиканцев, которые хотели добиться для них избирательного права. Дядя был необычным человеком: жестоким, вспыльчивым и, когда злился, ужасно сквернословил. Жил он уединенно и никого не хотел видеть. Не думаю, что за все прожитые в Хоршеме годы дядя хоть раз выходил в город. Дом его был окружен садом и лугами, там он и гулял, хотя часто неделями не выходил из своей комнаты. Он очень любил бренди и ужасно много курил, но о том, чтобы показаться в обществе, не было и речи, даже с родным братом не хотел встречаться.

Единственным человеком, который его не раздражал, был я. Более того, я ему даже нравился, наверное, потому, что впервые он меня увидел, когда мне было всего лет двенадцать или около того. Это случилось в 1878 году, после того как он прожил в Англии уже восемь или девять лет. Он упросил отца разрешить мне жить с ним и по-своему относился ко мне очень хорошо. Когда он был трезв, мы играли с ним в нарды и шашки; я распоряжался слугами и торговцами; когда же мне исполнилось шестнадцать, я фактически стал управлять всем хозяйством. Все ключи хранились у меня, я мог ходить куда угодно и делать что угодно, лишь бы это не тревожило его. Но здесь было одно исключение. В доме был чулан на чердаке, всегда запертый, и он не разрешал входить туда ни мне, ни кому-либо другому. Конечно, мне было любопытно узнать, что может находиться в этом таинственном чулане, и я не раз подходил к двери и заглядывал в замочную скважину, но ничего, кроме обычных старых сундуков и узлов, там не видел.