Прожектеры: политика школьных реформ в России в первой половине XVIII века [litres с оптимизированной обложкой]

Разумеется, и в XIX веке частная инициатива также оставалась ключевой движущей силой институциональных инноваций, как мы это видели на примере Академии Генштаба. Самый яркий эпизод такого рода – это, пожалуй, основание Харьковского университета в самом начале царствования Александра I: его появление стало возможным в результате сложного взаимодействия между императором, местным дворянским сообществом (пожертвовавшим на эти цели 100 000 рублей) и взявшим на себя роль посредника между ними В. Н. Каразиным, предприимчивым самозваным «экспертом». Каразину работа над этим проектом давала возможность представлять себя в столице как полномочного представителя харьковской элиты, а в Харькове – наоборот, как влиятельного правительственного эмиссара с обширными связями в Петербурге817.

В целом, однако, рутинизация управления и появление профессиональных «экспертов» приводили к сужению гибридных зон и к установлению как все более четкой границы между «государственным» и «частным» в образовании, так и иерархических отношений между ними. Частное образование теперь все больше представлялось как стоящее по определению ниже государственного, а, возможно, даже и как нечто опасное; соответственно, образовательные эксперты всех мастей – как прогрессисты, так и реакционеры – стремились взять частные образовательные проекты под строгий контроль. В этом смысле почвеннические фобии, благонамеренный прогрессистский дирижизм и откровенное соперничество за учеников и финансирование работали в одном направлении. В эпоху Николая I мы видим, например, как директор государственной школы в Воронеже доказывал местному губернатору, что «частные школы суть зло, и ни в каком случае не могут быть добром, потому что открыты без позволения училищного начальства; они вредны для общества и противозаконны, а потому должны быть навсегда уничтожены». В итоге, губернатор с директором использовали полицию, чтобы выгнать из губернии частных учителей и принудительно определить их учеников в государственную школу818. В официальном докладе С. С. Уварова императору в 1843 году государство прямо и безоговорочно представлено в качестве единственного легитимного агента просвещении в России; частные учебные заведения и даже домашние учителя удостаиваются упоминания лишь как объекты спасительного надзора и благотворных ограничений со стороны правительства. «Домашнее воспитание <…> мало-помалу поглощено было воспитанием публичным», – с удовлетворением, но, как кажется, чересчур оптимистично подводит министр итоги своей десятилетней деятельности. Несколько десятилетий спустя этот нарратив будет кодифицирован в монографии другого министра просвещения, графа Д. А. Толстого819.