Беседы палача и сильги

— Так ты и живешь?

Вопрос был мягкий, но неожиданный. Анутта умела делать это в совершенстве — долгое время пребывать в молчании, находиться в объятьях собственных раздумий, а затем вдруг повернуть к тебе голову и задать тихий, но отчетливый вопрос.

— Так и живу — согласился я.

— Путешествуешь от селения к селению и обрываешь жизни…

— Да. Я палач. Кто-то сажает редьку, кто-то подковывает лошадей, выписывает указы, собирает налоги или строит дома. А я казню преступников.

Я был рад поддержать беседу. Не скрою — меня никогда не тяготило молчаливое одиночество. У палача редко бывают попутчики — разве что вынужденные. Так и с теми не поговорить. Трудно разговаривать с трясущимся от страха старым крестьянином или же мелким торговцем, когда их заметно «екает» от страха при малейшем моем движении.

А однажды, когда я слишком резко повернулся в седле к идущему рядом бродячему седому кузнецу, так тот бухнулся на колени и внезапно признался в совершенном десятки лет назад убийстве по неосторожности. Вырвался молоток из потной юношеской ладони и, вылетев в дверь, угодил прямо в висок семенящей куда-то старушке. Много ли надо старой? Дунь разок и преставится. А тут молоток…. Сердешная померла на месте, а паренек ринулся бежать. Да так и бегает с тех пор, бродя от селения к селению, за гроши выполняя кузнечную работу или помогая тамошним кузнецам как молотобоец.

Но все же я не молчун по своей натуре. Если беседа интересна — я буду рад поддержать ее в меру сил.

— У каждого своя работа — повторила Анутта — Расскажи мне о своей, палач Рург.

— Ты уже сама все сказала — езжу от селения к селению и казню людей. Другие не могут — грех смертный. Никто не хочет после смерти оказаться в огненной тьме. Все мечтают о прохладе горных лугов Лоссы.

— А ты? Не боишься? Скольких ты убил?

— Казнил — поправил я.

— Одно и то же…

— Нет — не согласился я — Я не выношу приговор. Это делает судья. Он решает судьбу преступника, он держит его жизнь на ладони. И если его вердикт смерть,… то уже не изменить ничего. Если не я — придет другой палач. И выполнит приговор.

— На Высшем Суде такие отговорки не примут.

— Откуда тебе знать? — парировал я.

— Жизнь священна. Прервавший ее — грешен. Великий грех, что не смыть никаким покаянием.

— Я не силен в диспутах о вере и грехах — прикрыл я глаза, ощущая сонливость, что вполне понятно — после столь сытного обеда и большого кубка вина, что я осушил стоя и в несколько больших глотков.

Вино мне преподнесли жители Луноры. В благодарность за быстроту, неожиданность и правильность моего удара. Давняя традиция таким образом благодарить палача за хорошо проделанную работу. И за милосердие. Ведь можно и придержать руку, дать жертве ощутить всю полноту чудовищной боли.