«Маленький СССР» и его обитатели. Очерки социальной истории советского оккупационного сообщества в Германии 1945–1949

Однако дело было не только в чувстве мести и «остаточной» ненависти к врагу. Преодоление послевоенных эксцессов в армиях, вышедших из войны, как и борьба с травмирующей мирных жителей послевоенной преступностью, было частью глобального процесса, который переживал весь мир, – человеческие сообщества переключались с операционного кода «война» на операционный код «мир». А «мир» – это и другое понимание ценности человеческой жизни, и иное восприятие недопустимого в человеческих отношениях, и преодоление синдрома «война все спишет». Понятно, что наиболее болезненно этот переход, хотя и очень по-разному, переживали общества, больше всего пострадавшие от войны. В отношениях русских (слова «россияне» в то время еще не придумали) и немцев, помимо взаимной ненависти, присутствовал еще и комплекс превосходства над побежденными фашистами у одних и страх перед «восточными варварами» – у других. Какофония припоминаний и отрицательных эмоций, принесенных победителями в Германию, была отягощена послевоенной эйфорией и вольницей, а для кого-то из «затесавшихся», как говорили в то время, еще и уверенностью в безнаказанности. Эта была лишь очевидная часть сложного социального процесса, к анализу которого мы еще не раз вернемся в нашей книге.

Какое-то очень короткое время представители военного командования и оккупационных властей смотрели на ситуацию через призму сдержанных донесений комендантской службы и политических органов и оставались в счастливой уверенности: апрельская директива об изменении отношения к немцам117 воспринята правильно и подчиненные слышат именно то, что им говорят начальники. Но все предшествующие утверждения о «значительном переломе», пусть и не «абсолютном», были дезавуированы директивой Военного совета ГСОВГ от 30 июня 1945 года. Подписавшие документ Г. К. Жуков и К. Ф. Телегин ни разу не сослались на, казалось бы, главные и достоверные источники информации о поведении войск и отношениях с немцами (доклады, докладные записки, донесения комендатур и политорганов) – слишком приглаженной и смазанной была рисуемая этими документами картина. Зато авторы директивы наполнили ее «немецкими смыслами» и отослали исполнителей к многочисленным жалобам органов немецкого самоуправления, крестьянских общин и отдельных жителей на «произвол, насилия и отдельные факты прямого проявления бандитизма»118. Немцы были услышаны, а военное руководство признало их жалобы легитимным источником информации о беззакониях. Это само по себе резко повысило политический статус «немецких обид».