Жестяной пожарный

Мы с Любовью, как две больные тени, блуждали по улицам Тулона, сидели на лавочках приморского бульвара, руководствуясь врачебным наставлением: туберкулезный больной должен отдыхать не оттого, что устал, а для того, чтобы не устать. Молча смотрели мы на гавань и убегающие вдаль корабли, обреченно понимая, что будущего для нас не существует и развязка близка. Все мы стоим в живой очереди за смертью. Смерть сильней жизни, сильней любви. Смерть идет своей дорогой, и только чудо может победить неизлечимую болезнь, уберечь от всесильного конца. Но чудо не приходило, а болезнь правила бал: туберкулез косил людей, как свинцовый град войны. И только мой друг опий скрашивал эту ужасную картину.

Гнилой осенью болезнь унесла мою Любовь, она умерла у меня на руках. И тут, с опозданием, явилось чудо – я пошел на поправку! Мои флотские приятели не верили своим глазам: в те времена исцеление от чахотки случалось настолько редко, что казалось явлением сказочным, сверхъестественным. Я и сам, не пришедший еще в себя после смерти Любови, так его воспринимал. Лекари, беспомощные, в сущности, в борьбе с туберкулезом, предписали мне длительный восстановительный период, не ограниченный временными рамками, – год, полтора или более. Восстановление, само собой разумеется, должно было произойти за счет флота, которому своими непрерывными отпусками по здоровью и семейным обстоятельствам в минувшем году я уже изрядно осточертел. Но и флот с моей незадавшейся, пошедшей вкривь и вкось офицерской карьерой мне надоел до чертиков: я разлюбил море, и эта юношеская любовь никогда уже ко мне не вернется.

Мое военное начальство, можно быть уверенным, смотрело на меня критическим оком: чахоточный моряк, пусть даже непостижимым образом излечившийся и избежавший объятий смерти, не сможет стать жемчужиной морского офицерского корпуса. Так не лучше ли избавиться от него раз и навсегда и поставить точку на несостоявшемся романе этого неудачливого прапорщика второго класса с морем! Пусть себе топает дальше по устойчивому берегу, а не по плывущей враскачку палубе корабля.

Правду сказать, я придерживался того же мнения. В конце концов, свет клином не сошелся на водных хлябях, есть еще и земная твердь с ее лесами и городами, с ее художниками и поэтами, которые и не думают ходить строем, как гуси, не делят божий день на вахты и не пробуждаются ото сна по звону судового колокола. Оценивая ход событий, набирающих скорость, я склонялся к тому, что дело необратимо идет к расставанию с воинской службой, что с уходом Любови пришел конец военно-морскому этапу моей жизни и теперь я смогу без остатка посвятить себя литературному труду. Трагическая смерть моей Любови подвигла меня на благословенные поэтические муки: в облаке опиумного дымка я, не разгибаясь, забывая о сне и хлебе насущном, корпел над стихами, сочившимися из меня, из самой глубины моего сердца, горячего от слез.