Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Я нисколько не хочу преуменьшить значение открытия Погодина. Но если мы, следуя ему, обратимся к послани­ям Грозного как к политическому документу, зафиксиро­вавшему логику размышлений царя, мы тотчас увидим, до какой степени несправедлив был историк, характери­зуя его лишь как «говоруна-начетчика с подьяческим умом». На самом деле перед нами очень серьезный, глу­боко убежденный в своей правоте человек, точно так же, как и Погодин, уверенный в спасительности самодержа­вия и доведенный до крайности разрушительной, нигили­стической и, что еще хуже, коварной работой «собаки Алексея» и его команды.

У нас нет ровно никаких оснований не верить царю, ког­да он восклицает с пафосом: «Горе народу, которым уп­равляют многие!» Горе, поскольку «управление многих, даже если они сильны, храбры и разумны, но не имеют единой власти, будет подобно женскому безумию». Царь убежден, что реформаторы пытались воссоздать в России боярскую олигархию, ужасы которой он испытал в дет­стве. И он не жалеет красок, чтоб разъяснить ее пагуб­ность. Это правда, что аналогия его с современной, и тем более с феминистской, точки зрения критики не выдержи­вает, но смысл ее совершенно понятен: «Так же, как жен­щина не способна остановиться на едином решении — то решит одно, то другое, так и многие правители царства — один захочет одного, другой другого. Вот почему желания и замыслы многих правителей подобны женскому безу­мию»76.

Мы видим здесь ясно, что мысль царя движется в сопо­ставлении полярных противоположностей: либо «нестес­ненная власть», либо боярская олигархия («власть мно­гих»). Он просто не видит другой альтернативы самодер­жавию, кроме олигархии. «Подумай, — убеждает он Курбского, — какая власть создалась в тех странах, где цари слушались духовных и советников, и как погибли те государства!»77 И дальше, повторяя Ивана Пересветова: «Тебе чего захотелось, того, что случилось с греками, по­губившими царство и предавшимися туркам?»78 Отказ от самодержавия означает для Ивана погибель не только державы, но и веры. Ограничения власти равны для него безбожию: «А о безбожных народах что и говорить! Там ведь у них цари своими царствами не владеют, а как им укажут подданные, так и управляют»79. А это уже, согласи­тесь, для православного государя последняя степень па­дения.

Читатель должен еще иметь в виду, что царские посла­ния вовсе не предназначались для глаз одного Курбского. На самом деле убедить пытался Грозный всех, кто умел в тогдашней Москве читать. «Послание царя, — как пишет об одном из них его переводчик и редактор Я.С. Лурье, — вообще меньше всего было рассчитано на князя Андрея. Послание это, как можем мы теперь с уверенностью ска­зать, не было даже формально адресовано «князю Анд­рею». Адресатом послания было «все Российское царст­во»80. Иначе говоря, царь писал то, что мы бы теперь на­звали «открытыми письмами» своему народу (правда, не позволяя ему даже одним глазком взглянуть на аргу­менты князя Андрея, на которые отвечал).