Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе

Любаня, конечно, ничего не могла рассказать — ни о каких «бригадах» она никогда даже не слышала. Следователь целый час угрожал ей то одной, то другой карой и договорился до того, что ее «тоже расстреляют, как Пустовита». Любаня как раз затянулась сигаретой и закашлялась от смеха. Как дочь адвоката она знала цену таким угрозам.

Мне пришлось извиняться перед Любаней и подробно описать происшествие в подцензурном письме — в расчете на то, что, прочтя его, чекисты оставят свою обычную паранойю и примут правду за правду. Похоже, так и случилось, ибо больше Любаню по этому поводу никто не беспокоил.

Сам Пустовит ей не написал. Думаю, что к этому времени он уже сидел в камере смертников сызранской тюрьмы и писать ему о себе все равно было нечего[72].

— Шаг вправо, шаг влево считаются побегом. Конвой открывает огонь без предупреждения!

Снова долгое ожидание Столыпина на железнодорожных путях. Сил не было, я просто уселся в снег, думая только о том, как бы не застудить почки. В тройнике вагона я отправил этапную селедку сидевшим в соседнем тройнике особнякам и получил от них неприятное известие. Столыпин ехал в сторону, противоположную Самаре, — в Свердловск[73].

Не знаю, было ли это продолжением действия нейролептиков или шоком от новости, но, получив ее, я впал в состояние ступора. Этап на восток означал только то, что меня переводят в другую СПБ — но в какую?

Своими негнущимися мозгами я пытался сложить, как кубик Рубика, карту СССР. По ней получалось, что были три варианта: известная беспределом СПБ в Благовещенске, столь же кошмарная СПБ в Ташкенте и неплохая СПБ в Талгаре. Как обнаружилось позднее, нейролептики всего за неполный месяц сильно съели мозги. Иначе я помнил бы, что этапы в Среднюю Азию шли как раз через Самару — так ехал Солженицын, которого отправили в лагерь в Казахстан.

Из Столыпина через конвойного солдата я отправил письмо Любане (оно дошло).

Новая неприятность — меня выгнали из сумасшедшего дома и везут черт-те знает куда. Хотя догадываюсь — в Ташкент. Прощай, Казань. Вот тебе, бабушка, и «Архипелаг ГУЛАГ», как говорят диссиденты. Плохи мои дела, Любовь Аркадьевна, очень плохи. Доживу ли до весны, не знаю… Вот будет праздник у бесов всех мастей. Сколько еще можно терпеть, в конце концов? Мало кому столько достается. Уже шестая тюрьма, а еще будут седьмая и восьмая. И не так плохи этапы и тюрьмы, как страшно «лечение». За двадцать дней я был дважды на грани суицида. Господи, защити же меня! (21.XI. 1980)

Сейчас звучит, как цитата из протопопа Аввакума. И я, действительно, уже молился — как говорят, «в окопах атеистов не бывает». Суточный этап был очень тяжелым. Как назло, попался вологодский конвой — о чем с гордостью объявил сержант сразу, как всех загрузили. Вологодские конвои — с солдатами, говорящими на характерном северном диалекте, в котором «о» не заменяется московским «а», — были известны своей грубостью и жестокостью.