Грязная жизнь

— Без кольца?

Я качаю головой и не говорю ни слова, хотя внутри кричу.

Он отпускает меня на секунду, чтобы залезть в карман, прежде чем снова обнять меня за плечи, прижимая к себе сильнее, чем раньше. Когда я замечаю то, что он держит в руке, оцепеневшее рыдание вырывается из меня. Моё тело дрожит так сильно, что слышно, как стучат зубы.

Я жду приближающегося ледяного, холодного ужаса, который гниёт, как животное, убитое на дороге.

Джио говорит мне прямо в ухо, его дыхание согревает мою шею, и я вздрагиваю от этого чувства:

— Знаешь, в глазах Бога ты никому не принадлежишь, Ана. Ты предала своего мужа, и, честно говоря, я думаю, что Дино был бы в бешенстве, узнав, что ты вышла за другого. Да кто ты, бл*ть, такая, чтобы насрать на святость брака? — Он делает паузу. — Когда я женюсь на твоей сестрёнке, тебе лучше поверить, что то, что случилось с Дино, не произойдёт со мной. Я не позволю. — Я чувствую щекой, как он улыбается. — Я убью её первой.

Его пальцы сомкнулись на моём безымянном пальце правой руки, и он дёргает его вверх на уровень моего лица.

— А сейчас я хочу убедиться, что все знают о твоём прегрешении, и, если эта грёбаная обезьяна Юлий когда-нибудь подарит тебе кольцо, — его смех — это чистое зло, — я бы посмотрел на то, как ты попытаешься его надеть.

Садовые ножницы, которые он держит, приближаются к моей руке, и, хотя я не собираюсь драться, моё тело переходит в режим защиты, и я кидаюсь, пинаясь и рыча сквозь крики мольбы.

Но он больше меня. Сильнее меня. Он бо́льший псих, чем я.

Ничто его не остановит.

— Нет, Джио, не надо. Пожалуйста.

Мои рыдания бесполезны. Я пытаюсь вырвать руку из его хватки, выдыхая со слабостью:

— Пожалуйста, не делай этого.

Но ножницы ближе, и я задыхаюсь от усталых, безнадежных криков, зная, что грядёт.

Пока он прижимает открытые, сияющие, отполированные лезвия к моему пальцу, я стою. И когда он смыкает их быстрым движением, мой безымянный палец приземляется на пол передо мной, а густая красная кровь течёт по костяшкам моих пальцев, омывая руку.

Так что я делаю единственное, что могу.

Я поднимаю голову к небу, моё тело дрожит от боли, и я кричу в агонии.