Салазар Кестер. На охоте (4211 г.)
По мере того как близилось время встречи с «Капеллой», росло волнение среди журналистов и общественности. Повышался интерес к другим потерянным кораблям. Саболь и Кори Шаво, две девочки, спасенные с «Неустрашимого», снова стали попадать в новости. «Неустрашимый» покинул французскую базу на Брандизи восемь тысяч лет назад, однако его пассажиры остались живы, причем для них прошло всего несколько недель.
К несчастью, чтобы поравняться с кораблем, потребовалось слишком много времени и удалось спасти только двух девочек, прежде чем корабль снова увлекло назад. Саболь было тринадцать, Кори — на три года меньше. Вероятно, они стали самыми юными гостями, когда-либо приходившими к Чарльзу Кеффлеру на его шоу.
«Как вы себя чувствовали, — спросил их Кеффлер, — оказавшись в таком необычном месте?»
«Мне было страшно, — ответила Саболь. — Мы выросли на Брандизи, где жило всего несколько тысяч человек. А тут много народу — и ни одного знакомого».
«Хуже всего, — добавила Кори, — что папа остался на «Неустрашимом». И это не «Капелла», которая появляется каждые пять с половиной лет. — Она утерла слезу с щеки. — «Неустрашимый» не вернется еще шестьдесят пять лет».
Обе девочки прекрасно овладели стандартным языком, но древний акцент все же чувствовался. Никто не спутал бы их с местными уроженцами.
«Мне очень жаль, — сказал Кеффлер. — Уверен, ваши спасители сделали все, что могли».
«Да, — кивнула Саболь. — Нас перенесла с корабля Дот Гарбер. Но потом она отправилась за другими, и ее утащило».
«Вы ведь живете у дочери Дот?»
«Да. Она очень добра к нам. Настоящее чудо».
«Полагаю, Саболь, многие сказали бы то же самое о вас с Кори».
Обе улыбнулись и покраснели. Кори на мгновение закрыла глаза.
«Знаете, мне до сих пор трудно поверить. Прошло чуть больше года после нашего отлета с Брандизи, и вот мы оказались там, где в то время ничего не было. Нам говорят, что Брандизи больше нет и никто там не живет. Трудно смириться с тем, что нет больше тех, кого мы знали с детства, нет дома, где мы жили, нет наших друзей. Уже несколько тысяч лет. Не могу поверить. Хуже того, никто, кроме нас, — она взглянула на сестру, и та кивнула, — никто, кроме нас, не знает, что все это вообще было».
На глазах у нее снова выступили слезы.
«Что ж, — заметил Кеффлер, — по крайней мере, вы с Саболь о них помните. И пока вы с нами, их не забудут».
Хотя у Бэйли не было аватара, в сети я нашла немало упоминаний о нем. Вплоть до 1416 года он присутствовал почти на всех археологических мероприятиях — конвентах, официальных обедах, конференциях, университетских стратегических совещаниях и так далее. Он получал награды, читал лекции, выступал в роли ведущего, вручал премии — обычно на Земле, но иногда и на Окраине. Естественно, прямой связи между сетями двух планет не существовало, поэтому сведения с Земли приходилось доставлять в записи.
Не оставалось ни малейшего сомнения, что все его любили. Каждый раз его приветствовали бурными аплодисментами. Люди толпились вокруг, пожимая ему руку, шепча ободряющие слова, фотографируясь с Бэйли. Невероятно, но на ужине по случаю вручения наград в университете Полгар, на Альпийских островах, на мгновение мелькнул беседовавший с ним Гейб.
В свои молодые годы Бэйли выглядел весьма импозантно — невысокий, с густыми волосами, голубыми глазами и улыбкой, от которой, казалось, становится светлее. Он шутил над самим собой, описывая, как он вслепую блуждал по разнообразным местам раскопок — и каждый раз делал удачные находки, поскольку всегда путешествовал в компании умных людей.
«Можно сказать, мне повезло, — говорил он, выступая в музее Кабро в Сент-Луисе. — Мы всегда старались спасать прошлое, хранить память о нем — собственно, как и полагается археологам. И вряд ли я сумел бы чего-то достичь без таких людей, как присутствующие здесь сегодня Лоренс Саутвик и Энн Винтер. Энн, Лоренс, встаньте, пожалуйста».
Все разразились аплодисментами.
Мне понравились выступления Бэйли, его искрометное чувство юмора и добродушный нрав. Но в первую очередь бросалась в глаза его увлеченность историей. Когда в белградском Лугановском музее Бэйли показали вазу девятнадцатого века, глаза его загорелись — ему явно хотелось к ней прикоснуться. Сотрудники музея не возражали, и наконец он дотронулся до вазы кончиками пальцев, словно до священной реликвии. Перед ним даже извинились, объяснив, что разрешили бы ему взять вазу с собой, если бы могли.
