Моральное воспитание

Установив это, мы можем быть уверены, что детское сознание, уже только благодаря тому, что оно сознание, необходимо открыто к этим двум видам чувств. И в самом деле, мы нашли у ребенка двойной источник альтруизма. Во-первых, вследствие той власти, которую имеет над ним привычка, ребенок привязывается к объектам и существам своего близкого окружения. Между ними и ребенком образуется связь благодаря самому свойству повторения и тем воздействиям, которые оно оказывает на детскую природу. Во-вторых, благодаря значительной восприимчивости ребенка по отношению к внешним влияниям, чувства, выражаемые в его присутствии, легко отзываются в нем. Он их воспроизводит и в результате разделяет. Он страдает от страдания, выражение которого он видит, он радуется радости другого, словом, он симпатизирует другому. И эта симпатия не просто пассивна, она побуждает ребенка к позитивным действиям.

Но что тогда означают так часто упоминаемые факты, на основе которых делается вывод о том, что ребенок принципиально невосприимчив к альтруизму? Прежде всего, его часто обвиняли в проявлении прирожденной жестокости в отношении животных. Этот возраст считается «безжалостным». Считается, что ребенок не только не страдает из-за причиняемых им страданий, но даже относится к ним, как к забаве. Не доказывает ли это, как иногда говорили, что ему присущ настоящий инстинкт злобы? Но чтобы иметь основание вынести относительно ребенка настолько суровое суждение, нужно было бы установить, что действия, в которых он таким образом оказывается виновным, происходят из-за реальной потребности причинять страдание. Ничто, однако, не позволяет приписывать ребенку какое-то естественное влечение к жестокости. То, что толкает его к этим проявлениям насилия, – это стремления, которые сами по себе не содержат ничего аморального. Очень часто это просто любопытство, чувство, в котором нет ничего предосудительного. Ребенок разрушает, чтобы видеть вещи изнутри. Он хочет знать, как устроено тело, где находится эта кровь, о которой он слышит, как крылья прилегают к телу, и т. п. Как предполагали не без оснований, существует также определенная потребность обозначать свое господство над животным, утверждать свое право на превосходство. «Тот факт, что он наступает на котят, – говорит Селли, – может означать для него лишь чистое обладание» (p. 329). Сколько раз случается даже так, что эти деструктивные действия происходят без какой бы то ни было цели. У ребенка существует своего рода сила аккумулированной активности, находящаяся в постоянном напряжении; эта активность не расходуется регулярно, небольшими, упорядоченно размещенными разрядками; она производит внезапный взрыв, и эти взрывы необходимо являются насильственными и деструктивными. Ребенок ломает так же, как прыгает, как шумит, чтобы удовлетворить свою потребность в движении. К тому же о причиняемых им страданиях у него имеется лишь смутное, неопределенное представление. У него нет ясного понимания того, что происходит в сознании животного, так как оно не выражает то, что испытывает, так, как это делают человеческие существа. Столь туманное, неопределенное чувство не в состоянии сдержать достаточно сильные влечения, которые склоняют ребенка к этим жестоким играм. Он не ощущает жестокости. Если, стало быть, он не симпатизирует животному, то не вследствие какой-то врожденной извращенности, какой-то инстинктивной склонности ко злу; дело в том, что он не отдает себе отчета в том, что делает.