Бегство. Документальный роман

Что же из себя представляли эти мои тогдашние мои переводы, самые первые опыты? Конечно же, мой тогдашний английский напоминал вузовский учебник образца 1960-х годов и был лишен идиоматичности. К тому же я плохо представлял себе живую ткань англо-американской поэзии. Я пытался как мог подогнать стихи перевода под размер оригинала, буквально слог за слогом, и в итоге звучало все это более-менее как русская поэзия, переложенная на грамотный, но искусственный английский. Я ужасно старался, и мне кажется, что в каждом из стихотворений две-три строчки все же пульсировали живым английским. Пишущей машинки с английской клавиатурой у нас дома не было, и я переписал стихи от руки, ученическим почерком, который у меня на английском от старания выходил разборчивее, чем на русском. Зимой 1986—1987 года я начал показывать эти переводы нашим американским знакомым и гостям, причем некоторых из них я видел в первый и последний раз. Среди первых читателей моих переводов были дипломаты, работавшие в Москве, и американские профессора, приехавшие в Россию на год или на семестр. Один из них оказался политологом из иезуитского колледжа на Восточном побережье США. Живо помню, как этот высокий американец патрицианской наружности сидит у нас в кухне, прислонившись к холодильнику, и читает мои переводы, а за окном зимний московский вечер и валит снег. Читал профессор очень внимательно, даже о недопитом коктейле забыл, а когда дочитал, разразился звучной тирадой. Он замечательно говорил по-русски и только путал слова «ученый» и «академик». Суть его слов сводилась к тому, что труженикам пера в Америке приходится нелегко, а к тому же что в американской академической жизни «свои игры и своя политика», и не лучше бы мне выбрать иное поприще, скажем, юриспруденцию или медицину, а не литературу. Свои игры и своя политика, – размышлял я. – Как заманчиво это звучит!

Моей первой благодарной аудиторией стало семейство Куперов из Мэдисона, столицы штата Висконсин на американском Среднем Западе. Джон Милтон Купер, профессор-историк, биограф президентов Вудро Вильсона и Теодора Рузвельта, приехал в Москву по стипендии Фулбрайта. Этот классический американский интеллигент старинной либеральной закваски читал курс по истории США на истфаке МГУ. Вмести с ним в Москву на полгода приехали его жена Джудит, юрист по профессии, и их дети – Джон (Джейми) и Элизабет (Бетси). Мы познакомились с Куперами в доме у американских дипломатов. Бетси училась в девятом классе советской школы, а Джейми бродил по Москве, изучал русский, а поздней весной устроился работать посыльным в московское отделение телекомпании CNN. В моих глазах Куперы воплощали американскую добропорядочность, душевную щедрость, неутолимую любознательность и принципиальность во всем. Джейми был всего на год моложе меня и стал моим первым другом-американцем. (Мог ли я предположить тогда, что осенью 1987, по счастливому совпадению, мы оба начнем учиться в Браунском универстете, Джейми на первом, а я – на третьем курсе?) Джейми и его сестра Бетси вникли в мои переводы, читали и как могли сравнивали их с оригиналами стихов отца. Именно тогда я впервые убедился на деле, что хорошо воспитанные американцы не спешат высказывать своих суждений не потому, что у них отсутствуют свои мнения. Вовсе нет – просто Джейми и Бетси ждали, пока я сам их об этом не попрошу. Переводы мои преображались, менялись, обрастали поправками, и, с восторженным трепетом я думал, что вот, случилось, по-настоящему творю по-английски и к тому же выполняю важную миссию для евреев-отказников. Примерно в середине декабря 1986-го года мои переводы стихов отца, в том числе «Lot’s Monologue to His Wife» («Монолог Лота к жене»), были разложены на паркетном полу у меня в комнате и сфотографированы приезжим американцем. Наш гость, еврейский активист из Калифорнии, вывез пленку и передал ее раввину Харви Филдсу в Лос-Анджелес. Перелет стихов отца через океан и их публикация в переводе на английский тогда казался не иначе как чудом. А вдруг, думали мы, английский язык откроет нам путь к долгожданной свободе? Декабрь уже пригибал свою заснеженную холку под кнутом календаря, а мы с родителями надеялись и не надеялись на чудо.