Вся пани Иоанна. Том 1 [компиляция]

Зигмусь Осика успел раньше меня, я оказалась на лугу следом за ним.

— Флоренция!!! — чуть ли не прорыдал он. — Любимая…

Со стороны конюшен Вонгровской бежали Агата и Моника. Флоренция бушевала на лугу, нацеливаясь во врага теперь уже задними копытами. Она снова сумела в него попасть, он пролетел красиво, как бабочка, метра три, и это ему спасло жизнь. Зигмусь оказался перед лошадью, справился со своими чувствами и заговорил от волнения сипло, но невероятно нежно и ласково. Не исключено, что стихами. Флоренция запрядала ушами, заржала ещё раз, возмущение в этом ржании мешалось с жалобой. До этого момента мне казалось, что копыт у неё по меньшей мере шестнадцать штук — так она брыкалась, — но тут лошадка успокоилась и встала смирно. Она вытянула шею навстречу Зигмусю, а тот обнял её, целовал, гладил, похлопывал.., возможно, даже поливал слезами.

— Это у тебя от отца, — бессвязно бормотал он. — Иисусе святой, единственный, это от отца… Ну все, любимая, все прошло, все в порядке…

Флоренция снова заржала, но совершенно иначе: нежно и ласково. Я медленно подошла, чтобы её не пугать, со своей проклятой петрушкой, которую все это время судорожно сжимала в кулаке. Флоренция подняла голову от плеча Зигмуся и оглянулась на меня.

После таких страшных переживаний лошадь должна дрожать всем телом, трястись, медленно успокаиваться после истерики, пугаться тени и ветерка… Любая лошадь, но не Флоренция! Она совсем даже не дрожала, в глазах у неё были триумф и самодовольство, в зрачках медленно угасал дьявольский красный огонь. Она потянула носом и почуяла петрушку.

Когда Моника с Агатой почти совсем спокойным шагом подошли к лужайке, Флоренция с колоссальным аппетитом приканчивала мой букет. Тип, скорчившийся на краю лужайки, слабо постанывал, благодаря чему было понятно, что он жив. Никто не рвался оказать ему первую помощь. Моника бросилась к Флоренции, гладила се, прижималась к ней, целовала в храп. Флоренция охотно отвечала не менее бурными проявлениями чувств. Агата Вонгровская рассматривала рану на крупе от удара бичом.

— У него кнут с колючей проволокой, — сказала она очень спокойно, но каким-то странным голосом и повернулась к скулящей куче тряпья на краю лужайки. — Ты, гниль бескопытная, слушай, что я тебе говорю: если хоть пёрышком до нёс дотронешься, так живым не уйдёшь, я лично тебе это обещаю.

Моника словно вдруг что-то вспомнила и вынула из висящей на плече сумки тесак. Выглядел он весьма кровожадно и убийственно. С одной стороны он серебристо сиял, заточенный до бритвенной остроты, а с другой торчал шипастый молоток. Трудно было решить, что страшнее: разрубить человеку башку или отбить её в мелкую клеточку. С этим тесаком в руке Моника подошла к стонущему злодею и потрясла над ним страшным оружием.