Железный Маршал (СИ)

Зачем? Разве здесь не хорошо? Разве не спокойно? Разве не греет лицо ласковое весеннее солнце?

Весеннее? Но ведь… тогда была осень. Осень с частыми проливными дождями, но порой такими теплыми ночами, что они выбирались из разбитого паломника лагеря и разводили маленький костерок, тщательно укрывшись от посторонних взглядов. Чтобы ночь принадлежала только им двоим.

Сабина, — слышалось в слабом плеске воды, и по ее потревоженной поверхности бежала рябь. Ты всё же пришел.

Сабина, — шептали полузнакомые голоса, и ресницы дрожали в слабой попытке хоть немного приподнять веки.

Сабина? — неуверенно скрипело над самым ухом. Как забавно.

Вы клялись мне в любви, мессир, желали даже привести к алтарю, зная, что безродная сарацинка никогда не будет ровней рыцарю, но ни разу прежде не называли меня по имени?

Любимая, — вновь коснулось уха легким, будто дуновение теплого ветра, вздохом, заставляя позабыть обо всех иных голосах и признаниях.

Ложь. Ты никогда не называл меня любимой. Ты не назвал бы и теперь, зная, что в этом прóклятом замке даже у стен найдется с полдюжины ушей.

Или не замке? Воспоминания путались, проносясь перед внутренним взором чередой расплывчатых видений, и порой ей казалось, что не было никакого спасения, не было всех этих зовущих ее голосов, и она по-прежнему лежала среди каменных осколков бруствера, иссекших левую руку, бедро и даже спину. Собственная кровь оказалась такой горячей, что едва не задымилась на холодном осеннем воздухе.

— Сабина? — вновь позвало над самым ухом, и наваждение пропало. Но мерзкая осенняя сырость осталась.

Сабина с трудом приоткрыла глаза. Виски ломило так, словно она проспала от силы несколько мгновений. Или напротив, несколько дней. Она моргнула, пытаясь вспомнить, где оказалась на этот раз, и зябко поежилась, когда порыв ночного ветра приподнял полог палатки и коснулся плеча под влажной от испарины камизой.

— Мы выдвигаемся на рассвете, — сказала Мадлен совсем тихим и тонким голосом. Сабина нашла ее по одному только блеску синих глаз в темноте палатки. — Ты сможешь…?

Да разве же у нее был выбор? Был, конечно, возвращаться в Иерусалим вместе с королем или остаться на милость Рено де Шатильона до полного выздоровления, но тот, кто хоть раз видел глаза этого зверя, согласится, что то был никакой не выбор.

— Смогу, — хрипло ответила Сабина и попыталась согнуть руку, обмотанную повязками от запястья до самого плеча. Та не слушалась, и содранные пальцы свело судорогой, заставившей зажмуриться и медленно выдохнуть сквозь стиснутые зубы. — Набери воды.

Господь милосердный, за что караешь? За гордыню? За любовь?

За любовь, пожалуй, не стоило. Если всемогущему Господу были хотя бы любопытны рассуждения ничтожной сарацинки о греховности ее любви. Любовь покарала сама и без божественного вмешательства.

Он даже не понял, что именно он сделал. И продолжал делать. Ее опаивали снова и снова, твердя, что это необходимо.

— Не нужно терпеть боль, — зудели, словно комарье, вольно или невольно соглашавшиеся с ним лекари. Кивнули в ответ на его прозвучавшие так равнодушно слова король, девчонка-швея и даже оплакивающий сына старик. А Сабине хотелось завыть и разодрать обломанными ногтями это одновременно любимое и почти ненавистное лицо. А затем силой влить в него прокля́тый маковый отвар, чтобы он почувствовал, каково это. Когда никто не слушает ни твоих просьб, ни криков, и заставляет пить дурманящие лекарства, от которых не только притупляется боль, но и путаются мысли и воспоминания.

— Не нужно терпеть, — зудели лекари. — Не нужно бояться.

Не нужно решать за меня! Силы небесные, как ты мог?! Я не хотела спать. Я боялась заснуть и больше не проснуться, но ты — ты, кому я так доверяла! — решил, что лучше меня самой знаешь, что мне нужно!

— Раны несерьезные, — спорила Мадлен, но обида не оставляла Сабину ни на мгновение. Какими бы несерьезными ни были оставшиеся от каменных осколков порезы, это не давало ему права так поступать с ней.

Боже правый, разве он муж мне, чтобы распоряжаться мною подобным образом?!

И внутри упорно злорадствовало что-то незнакомое, что-то настолько злобное, что казалось ей отголоском из давнего прошлого, кровью свирепых предков, что ударами сабель и бичей насаждали ислам в землях, ныне принадлежавших Багдадскому Халифату.

Надеюсь, ты мучился после этого. Ты, благочестивый рыцарь Христа, годами избегающий женщин! Надеюсь, что после этого поцелуя в тебе вновь проснулся мужчина. Так пусть твоя страсть лишит тебя сна и покоя! Но не жди, что я вновь приду под покровом ночи, чтобы утолить твою жажду!

Она умылась ледяной водой, стерла, как смогла, испарину принесенного маковым отваром путанного сна и придирчиво выбрала, перебрав половину походного сундука, рубиново-красные бархат и шерсть. Мадлен вздохнула, но ничего не сказала. Мадлен сначала воевала с обезумевшей от боли и злости сарацинкой, пытаясь убедить ее не бросать в огонь красивые франкские платья, а потом смотрела, как Сабина, резко передумав, выбирает самые броские одежды из тех, что у нее были. Уже не спорила после того, как ей в лицо швырнули любимое фиалковое блио со словами «Можешь взять эту тряпку себе, раз она настолько пришлась тебе по нраву!».