Железный Маршал (СИ)

Я мелко думаю, Господи… — едва заметно шевельнулись губы, и взгляд устремился вверх, сквозь этажи, коридоры и перекрытия к пышным светлым облакам. — Но мне нравилось быть красивой.

Глаза защипало. Сабина моргнула, чувствуя, как потекло по щекам, и выпустила из пальцев смоченную в мыльной воде тряпицу, прижав руки к лицу. Заплакала беззвучно, выдавая себя лишь прерывистым дыханием и мелко вздрагивающими плечами. Утирая слезы украдкой, одним пальцем, и уже не смея поднять глаз к нависшему над ней потолку.

Из-за двери, отделявшей небольшую спальню от еще меньшего подобия солара — словно это были не просто покои, а ее личный замок из двух комнат, — донесся заливистый детский смех. Сабина всхлипнула — роскошь, мгновение слабости напоследок — и завернулась в мягкую простынь, собирая с кожи холодные капли воды. Нужно было одеваться, вновь морщиться от боли в плече при каждом движении левой руки…

Шнуровать блио не было сил. Она могла бы позвать на помощь шьющую за дверью портниху, но мысль о том, чтобы вновь притворяться, не вызывала ничего, кроме раздражения. Не сейчас. Не сегодня. И даже если ее шелковые шальвары и туника из тонкой шерсти казались кому-то вызовом, Сабина чувствовала себя… уютно.

Портниха, впрочем, этого не оценила. Нахмурила брови и недовольно цокнула языком, мгновенно заметив и неброский темно-серый — почти черный — цвет одеяния, и покрасневшие, неровно подведенные глаза, и даже отсутствие тонких колец на пальцах.

— Волосы бы хоть… уложила.

— Не хочу, — равнодушно ответила Сабина и протянула вперед обе руки. Элеонора бросила маленькую — легко помещавшуюся в женской ладони — тряпичную куколку с косами из белой шерстяной нити и соскочила с раскиданных по полу подушек. В руку стрельнуло острой болью, и Сабина уткнулась лицом в заплетенные косичкой-колоском черные волосы, вдыхая запах травяного мыла и чувствуя совсем близкое сердцебиение обхватившего ее руками и ногами ребенка.

Элеонора заплакала всего один раз, когда Сабина, давясь слезами и путаясь в словах, пыталась объяснить ей, такой маленькой и почти ничего не понимающей, что мама больше не придет пожелать ей сладких снов. Сабине даже показалось поначалу, что девочка заплакала лишь потому, что плакала сама Сабина, и действительно ничего не поняла. Но когда Элеонора успокоилась, то выпуталась из своего одеялка и пошла, не сказав ни слова, к другой постели, прячущейся в алькове спальни за синеватым газовым пологом. Сабине не оставалось ничего другого, кроме как последовать за ней. Если и следовало вернуть Элеонору обратно в ее кровать, то Сабина всё равно не смогла бы найти слов, чтобы прогнать осиротевшего ребенка.

— Поставила бы девчушку, — вновь заворчала портниха, сноровисто отпарывая длинный разрезной рукав из невесомого бирюзового шелка. — Тяжелая же небось.

И продолжила без паузы, зная, что ее всё равно не послушают:

— Я вот думаю, — протянула она с сомнением, расправляя ткань и рассматривая на свету тончайшие лиственные узоры из зеленой нити, — быть может, оставить несколько платьев? Летом ведь будет душно. К чему надевать на себя лишнее? Подумаешь, пара шрамов. Да к весне от них и следа не останется. А даже если и останется, то кто ж заметит? А если и заметит…

— Все платья, Жанна, — равнодушно ответила Сабина, дуя на упавшие Элеоноре на лоб прядки волос, слишком короткие, чтобы их можно было заплести в косичку. Девочка смеялась и забавно морщила нос. — Если не хочешь, скажи прямо, я попрошу других.

Портниха обиженно поджала губы и вновь взялась за иглу, начав пришивать на место прежнего рукава новый, с узорами лишь на манжете и плотно обтягивающий руку от плеча до самой ладони. Работала она за плату — а потому не собиралась уступать другим швеям ни единой обещанной монетки, — но неизменно начинала сокрушаться, заканчивая с одним платьем и беря в руки другое.

— Эх, такую красоту распарывать… Да ты сама взгляни, какой здесь ворот. Давай хоть кружевом закроем, а не… У меня газовая ткань была, точь-в-точь такого цвета, давай я за ней пошлю. Зачем же так… наглухо-то? Молодая, красивая, а всё монашку из себя строишь. Смотреть противно, право слово!

— Так не смотри, — равнодушно ответила Сабина, опуская на пол хихикающего ребенка. Элеонора подставила лоб для поцелуя и вдруг с силой схватилась за ее ладонь, на мгновение прижавшись к ней щекой. Сабине малодушно захотелось… услышать от нее «мама».

Мадлен бы это разозлило. Мадлен бы смертельно обиделась и сказала, что Элеонора только ее и ничья больше, а если Сабина так жаждет взять на руки ребенка, то пусть родит сама. От кого угодно, хоть от тамплиера, хоть от короля, только пусть не трогает чужих детей.

Мадлен была мертва, и Сабина с Элеонорой остались вдвоем. Уже некому было говорить, как им следует называть друг друга.

— Я скоро вернусь, — пообещала Сабина, осторожно высвобождая руку из маленьких цепких пальчиков, и попросила одними губами: — Присмотри за ней.

Портниха кивнула, подшивая к низкому, почти открывающему плечи вороту широкую полосу аметистовой ткани в тон. Сабина прикрыла за собой дверь, дождалась, когда раздастся лязгающий звук вошедшего в пазы засова, и пошла, чуть прихрамывая на левую ногу, к ближайшей лестнице. Опаздывать на королевский совет позволено разве что самому королю, а уж служанкам, если им оказывают подобную милость, и вовсе следует приходить первыми. Особенно когда король пребывает в самом дурном расположении духа из возможных.