Когда ещё не столь ярко сверкала Венера

– Ты погодь-от, милок. Вишь, полощет как? Недостанет надолгонько. Надорвётся-от.

– Ничего, не сахарный. Небось, не растаю, – ответил Николка старухе и, прощаясь с ней, отважно ступил за дверь.

Впереди, в пяти шагах, сплошной стеной – водопад, ухающий с разверзшихся небес. Под козырёк доносило пыль дождевую, гонимую ветром, да нет-нет и залетали, сбившись с назначенного непогодицей пути, шальные капли.

– Выпущу в ненастье – назад пути не буде, – погрозила ему старуха вослед и навесила замок на двери изнутри.

Николка спиной подпёр колонну, закурил папиросу и с облаком дыма впал в задумчивость, глядя себе под ноги – на мокрых, тёмных пауков, что как-то незаметно прокрадывались под навес и уже обступали его тесным полукругом.

Сколько ливней пролилось, сколько грязи смыло в сточную канаву, а у него никак не шло из головы и защемляло сердце. Думалась дума горькая: пускай-де нарывает заноза – нарыв прорвётся, и с гноем вытечет боль. Иначе всегда будет так, как нынче: над головою хмурятся тучи, а далеко на небосклоне жулит обманчивый луч света, пробиваясь сквозь ненастье.

Внизу, под самыми ступенями, внезапно воспламенилась кипящая лужа, отражая косой луч раскалённого солнца, что вдруг пробился сквозь тучи. Николка задумчиво дымил папироской и упивался зрелищем искромётной встречи вольных стихий – наперсников природы: дождя и солнца, перекинувших весёлой радуги мост между небом и землёй. Курил и думал всё об одном и том же. Он душил, и небезуспешно, в себе зародыш того гнетущего начала, что омрачало его чувства и мешало жить. Точно созревший нарыв – дёргает, но не прорывается. Но ты понимаешь, что рванёт – когда вот только, сам не знаешь заранее.

Облегчения не принёс с собой ветряной пастух туч свинцовых, да и погнал далеко на север своё мокрое плачущее стадо; вслед ему покатились грозовые перекаты и сполохи зари неурочной. Просветлело. Ливень поумерил норов, а на закатной сторонке сквозь прозрачные облака уж опять прорезались сверкающими клинками вои небесного пылкого вождя.

На излёте ливня вспыхнуло, ослепив, и громыхнуло с треском так, что аж окна задрожали и уши заложило. Вдруг затишье – штиль, будто природа онемела. Из-за угла против бурлящего в берегах гранитных бордюров водяного потока выплывает троллейбус, разгоняя мутную волну.

Николка бросился бежать по лужам к остановке. Зачем бежал? Куда спешил?! Должно быть, при виде троллейбуса сработала глупая привычка. И тут же внезапный порыв ветра ударил в грудь, точно предостерегая. Но было поздно: Николка бежал, не думая. То ли дождём смыло, то ли ветром сорвало откуда-то газету – смяло и швырнуло ему под ноги. Чуть мыслью не споткнулся – в самый раз вскочил на заднюю подножку троллейбуса, поймав себе за шиворот струю, пролившуюся с крыши, и дверь захлопнулась за спиной.

Поёжился: по ложбинке меж лопаток сверху вниз струился прохладный ручеёк и неприятно щекотал.

Пассажиры готовились к выходу у метро. Николке дальше, до другой ветки метро, и он, меняясь местами, расходясь, протискивался вперёд сквозь напирающую толпу. Перегон был недолгий.