Вологодские заговорщики

Замысел в Никитиной голове стал зреть, как плод на ветке. Письмо с печатями — доказательство того, что московские князья и бояре держат руку английского короля, и чем скорее к ним присоединиться — тем более пользы для князя, вовремя понявшего, чьим холопом следует быть…

Сейчас он во главе Земского правительства. Во много зависит от Заруцкого, ну да это беда поправимая.

Никита не менее князя Пожарского беспокоился о благе Московского царства, вот только благо он видел в том, чтобы одним махом избавиться от грызни вокруг трона, чьими бы руками это ни совершилось. Он, служа в Посольском приказе, на все нагляделся — и на козни против царя Бориса, и на внезапную народную любовь к Расстриге, в котором все вдруг разом признали убиенного царевича, и на заговор против Расстриги, и своими глазами видел тела юного царя Федора Годунова и его матушки, и как венчали на царство Шуйского — видел, и как его с трона чуть ли не пинками скинули — видел…

Никита желал такого порядка, какой был, сказывали, в Англии при покойной королеве. Она правила жесткой рукой, заговорщиков казнила, но о государстве пеклась, и такой суматохи, как в последние десять лет в Москве, не допустила бы. И процветания он желал — которое станет возможно, если торговыми делами станут заведовать опытные английские купцы. И новых знаний, новых утех для разума он желал — сие возможно, если привезут умные книги английских и прочих любомудров, ибо нельзя же жить, как при татарском нашествии. Не верил Никита, что соплеменники способны своими силами вытащить государство из той кровавой трясины, в которую оно угодило.

Воевода Трубецкой тоже, сдается, был недоволен безобразиями, творившимися при Василии Шуйском, раз после боя на Ходынке бросил его и ушел в Тушинский табор к Расстриге. Расстрига сделал его боярином, поставил во главе своего Стрелецкого приказа. Все это — пятно на чести, да кто ж тогда не убежал к Расстриге? Люди знатнейших родов шли к нему служить…

Сейчас Трубецкой — под Москвой, держит столицу в осаде. Войска у него немало. Стало быть — к Москве! Еще не все потеряно, еще не все потеряно!

— Никитушка, надо бы тебя одеть пристойно, — сказала Авдотья. — Кафтанишко твой — только истопнику или дворовому парню впору.

— Ты права. Едем в Ярославль. До него уж как-нибудь в смирном платье доберусь. Там и сам принаряжусь, и тебя во все новое одену. Будешь у меня, как царица! А о дочках не скучай — потом к ним приедешь. Не могу я их с собой взять…

— Да и незачем, — твердо ответила Авдотья. — Дороги нынче опасные, девки у меня — красавицы. Плохо не клади, вора в грех не вводи.

— Так.

Это путешествие в Ярославль было исполнено радости. Ехали неторопливо, Авдотья боялась пускать бахмата рысью, по-мужски сесть стыдилась. По дороге покупали, чего недоставало, в Грязовицах, большом торговом селе, добыли для Никиты и новые порты, и зипун, и кафтан, для Авдотьи — дорогую кику, красивую душегрею, ночевали порой на постоялых дворах, а чаще — в лесу, где никого не смутишь счастливым стоном.