С привкусом кофе (СИ)

— Снежинки, — по-философски изрекаю я, и папа кивает, снимая нужную гирлянду с вешалки.

Погрузив товар на кассу, дожидаемся, пока парень, бросающий взгляд на круглые часы, пробьёт покупки. Он выглядит таким печальным, что мне становится почти грустно, поэтому выхожу на улицу. Любая негативная эмоция может убить весь настрой.

Снега нет, и после заметённого Осло это кажется почти аномальным. На улице минус один, и такой резкий контраст воспринимается странно; где-то в глубине души я даже скучаю по заснеженному дому в спальном районе. Я думаю о том, чем занимается Крис: празднует ли он Рождество за семейным ужином или закрылся в комнате, поглощая убийственную дозу наркотиков? От этой мысли меня прошибает внезапным холодом, становится почти неуютно, но я тут же отталкиваю эту идею, вспоминая, что Элиот присмотрит за парнем. У него всё под контролем. Тем более, я вернусь уже к Новому году, а за пару дней ничего не сможет ухудшиться до непоправимого. И всё равно в груди болезненно пульсирует. Я достаю телефон, чтобы написать сообщение — Крису или Элиоту, пока не могу решить, — но в это же мгновение вновь раздаётся трель, и папа вырастает за спиной.

— Идём? — в его руках бумажный пакет, который он зажимает под мышкой, и я киваю, молча следуя за ним. Никаких негативных эмоций.

— Итак, тут написано, что нужно всего лишь добавить масло, яйцо и немного молока. Звучит достаточно просто, — комментирует отец, пока я наряжаю нашу маленькую рождественскую ель. Зелёные шары немного сливаются с ветвями, но серебро разбавляет эту монотонность, придавая дереву более праздничный вид.

— Растопленное масло или холодное? — уточняю я и оборачиваюсь. Он задумчиво хмурит брови и тщательно изучает упаковку в поисках ответа, а я в это время делаю пару шагов назад и рассматриваю собственное творение. Не идеально, но по-домашнему.

— Думаю, это на наше усмотрение, — поставил свой вердикт мужчина, отрывая глаза от инструкции, и тоже смотрит на украшенную ёлочку. — Выглядит мило.

— Главное, чтобы наше усмотрение не привело к пожару, — замечаю я, хитро улыбнувшись папе, и он, похоже, распознаёт намек, поэтому прыскает и закатывает глаза; эффект увеличивается из-за его линз в очках, из-за которых глаза кажутся больше.

— Это было всего один раз, — оправдывается он, припоминая случай о тонких блинчиках, во время выпечки которых случайно загорелась деревянная ручка сковороды. Мне было, кажется, пятнадцать, и всё Рождество в квартире стоял запах гари, который не удалось выветрить ни с помощью вытяжки, ни с помощью распахнутого окна.

— Аминь, — изрекаю я. Вновь подходя к барной стойке, достаю из бумажного пакета гирлянду, выбранную в магазинчике часом раньше, и прикидываю, куда её повесить.

— Можно прикрепить здесь, — указывая на широкую арку между кухней и гостиной, предлагает мужчина, будто прочитав мои мысли.

Я соглашаюсь с ним и подтягиваю стул от барной стойки ко входу.

— Кнопки в кабинете, — подсказывает отец, когда оборачиваюсь спросить об этом, но он опережает вопрос.

Оставляю Марлона одного на кухне, а сама иду в его рабочую зону, где теперь более прибрано: нигде не стоят грязные кружки и корзина для мусора чиста. Я сажусь в огромное кресло отца, ощущая мягкую спинку, и на секунду окунаюсь в воспоминания, когда делала так сотни раз, будучи настолько маленькой, что утопала в такой же обивке. Грудь пробивает что-то тёплое и светлое, и я думаю о том, что, несмотря на мой первый визит в эту квартиру, каждая деталь здесь наполнена воспоминаниями. Наверное, в этом и заключается суть следующей фразы: «Настоящий дом — это человек».

Кнопки оказываются в нижнем ящике стола, разбросанные на дне вместе с огрызками карандашей, стикерами, скрепками и прочим хламом, которые отец скидывает сюда. Я беру три кнопки белого цвета, затем закрываю ящик и ещё пару секунд сижу в кресле. От него пахнет отцом, кожзамом и кофе. Последнее напоминает мне о Шистаде, и тревожное чувство в преддверии чего-то плохого возвращается, отдаваясь лёгкой ноющей болью в затылке. Вероятно, стоит ему позвонить, чтобы унять собственный дискомфорт и успокоить расшатанные нервы, но всё же не решаюсь этого сделать. По многим причинам.

Наше чувственное расставание перед отлётом всплывает в памяти и его слова: «возьми меня за руку», «я не могу тебя терять» — отдают щемящей тоской и нежностью в области солнечного сплетения. В этот момент мне кажется, что я просто разорвусь от эмоций: меня переполняют разнообразные, противоречивые чувства, среди которых пульсирует и ярко горит осознание простого факта, но в нём я не готова признаться даже себе. Возможно, дело в том, что это чувство меня пугает, или я и сама мало верю в него, или это боязнь быть отвергнутой. Все смешивается в комок, который застревает в горле, и я не могу дать точное определение собственному состоянию: я балансирую на грани, не решаясь сделать шаг вперед или отступить. Это тонкое лезвие ножа, которое царапает пятки, но недостаточно сильно для того, чтобы я выбыла из игры. Мне нужен толчок, повод, чтобы выпустить всё, что копится, и, к сожалению или счастью, единственным, кто может это сделать, является Крис. Но он так запутан в себе, потерян внутри собственных страхов и демонов, что не может помочь мне, и, хотя он не требует, я знаю, что он сам нуждается в помощи. Отчаянной и исчерпывающей. Я чувствую, как мир крошится в моих руках, и судорожно пытаюсь восстановить его, но при восстановлении одного куска всё время отваливается другой. Мне нужно расставить приоритеты и наконец решить: что для меня важнее всего? Но сейчас ответить на этот вопрос почти невозможно.