Святые и разбойники неизведанного Тибета. Дневник экспедиции в Западный Тибет [litres]

Небезынтересно отметить, как различные деревенские общины этого высокогорного уголка Индии разделили, по молчаливому соглашению, использование тибетских рынков: Гарбьянг и Биас сообща приобрели право на торговлю в Таклакоте, на правом берегу Мапчи; непальцы также спускаются в Таклакот, но разбивают лагерь на левом берегу той же реки; люди из округа Джохар могут делать остановку в Таклакоте, но не имеют права торговать – их рынок в Джанима. Наконец, торговцы из Нити отправляются в Толинг, Набру, но чаще всего – в Гарток.

К нам заходят индийские паломники – среди них есть один садху, который пересек Гималаи уже бог знает сколько раз и в совершенстве владеет санскритом, – они также на пути к Манасаровару и Кайласу. Есть среди паломников и пожилые, и молодые люди. Не любопытство, движущее путешественниками, привело их на путь, полный опасности; тысячи мелочей, которые мы наблюдаем и отмечаем, не существуют для них. Мы не уставая любуемся восхитительной чередой вершин и обледенелых пиков, останавливаемся в изумлении перед ущельем или водопадом. Они же смотрят лишь внутрь, в себя самих – вера ведет их. Таким образом семидесятилетние старики, привыкшие к жизни среди знойных равнин Индии, мгновенно превращаются в горцев и скалолазов, покоряя перевалы в жажде совершить на высотах полный риска обход вокруг Кайласа. Для тела не существует невозможного – восхождение ко священной горе, по индийской традиции, лишь вопрос внутренней чистоты. Тот, чей дух здрав и чист, может взойти на самую вершину. Все рассказывают о садху, которые на недоступных высотах живут в блаженном созерцании Шивы. Легенды и действительность сливаются; мир материи полностью растворяется в мире духа. Садху повествует мне, на своем свободно льющемся санскрите, о собственных видениях и экстазах с тем же убеждением и с той же обстоятельностью, с которыми мы излагаем какую-либо математическую теорему.

В несколько минут мы осмотрели всю деревню: самое большее 30 или 40 домов, одинаково грязных. Некоторые, самые старые из них, восхищают отличной работой по дереву. Преобладают растительные мотивы, имеющие большое сходство с уже найденными мною в верхнем Кунаваре во время экспедиции 1933 года и в районе Саранга в 1931 году Большое разнообразие изображений: от пальм до цветов лотоса, от «corrimi dietro»[7] до меандров, нанесенных с таким богатством и изобилием, что практически не остается свободного места. Расположенные, как правило, симметрично, эти мотивы словно воспроизводят по прихоти рисунка буйство джунглей. Однако в деревянной резьбе Гарбьянга встречаются довольно часто и грубые человеческие фигуры, примитивные и схематичные, иногда нагие, иногда в одеждах, – возможно, изображения божеств, которых не просто идентифицировать и которые в глазах современных жителей селения потеряли какой-либо религиозный смысл, приобретя чисто орнаментальное значение. Украшенные резьбой окна свидетельствуют о влиянии непальского искусства.