История казни

— Товарищ Лузин, так нельзя, — подал голос Кобыло, с брезгливостью и жалостью глядя на елозившего языком Грибова. Лузин поглядел на Ивана, вздохнул, как бы соглашаясь с ним.

— Нельзя? А если бы убил, можно? А? Дьявольское искушение! Убить! Это ж надо! У него было намерение убить меня, и он бы исполнил то с превеликим удовольствием, а ты говоришь...

— Но всё равно так нельзя, — пробормотал Иван.

— Дело в том, Кобыло, что всё можно; вначале я пробовал, что можно, а что нельзя делать с человеком, но потом понял: можно всё, не надо только прощать, а то убьют за милую душу, как вот эта тля. Убила бы спокойненько и тебя, и меня, тварь. Не будь я Лузин. Помнишь, я тебе говорил о ячейках для человека. Так вот для таких, а их большинство, как этот враг, необходимы просто ячейки: ниши, такие маленькие, чтобы они сидели, пели, жрали, — в определённое время для всего, в конкретное время суток, дня, ночи спали, совокуплялись, строили, голодали, кричали вождям своё «ура!», приносили пользу — вот их дело! Скажи им, ешь дерьмо своё, и — будут есть. Я знаю, я пробовал! Я всё прошёл, Кобыло, весь путь от рождения и до смерти. Я всё знаю. Своими руками излазил нутро человеческое, всё — дерьмо. Думаю о ничтожестве, ненужности рода человеческого. На что всё это? — Он ткнул с брезгливостью ногой в лицо лижущему сапоги и скривился брезгливо. — Противно! Лижи пол, до порога.

— Но есть же Бог, — проговорил Кобыло в замешательстве.

— Гм, Бог? Да бог — вот он, — похлопал Лузин по карману с невозмутимой улыбкой, где лежал заряженный наган. — Вместе со страхом! Это азбука страха! Азбука. От неё танец продолжается по всем законам. Когда растлевается человеческий организм, то всё, дальше некуда и — мы танцуем к новым вершинам. Понял? Ты говоришь о Боге? А я знаю, что враг народа Грибов думает, что Бог — это я. Я для него Бог, потому что, что захочу, то и сделаю. Страх — его бог! Гнида, иди сюда, хватит лизать этот грязный пол колючий, посмотри, сколько на языке у тебя заноз теперь, сволочь. — На дрожавших коленках Грибов приблизился и остановился. — Скажи мне, Грибов, враг народа, которому нет, разумеется, прощения, есть всё-таки для тебя Бог или нету? Что молчишь?