Бумажный дворец [litres][The paper palace]

Из центра пруда ко мне тянется полоса лунного света, становясь все шире по мере приближения. Я пролезаю сквозь кусты к берегу. Вода убыла. На мокром песчаном берегу еноты оставили цепочку следов с острыми коготками. Я снимаю всю одежду, вешаю платье на ветку дерева и, нагая, захожу в шелковистую воду, обсидиановую гладь пруда, под кваканье лягушек и шепот мотыльков. Чувствую молекулы Джонаса, оставшиеся после него в воде. Зачерпываю ее ладонями, подношу ко рту и пью его. Вдалеке небо прорезает молния.

Я останавливаюсь на тропе у нашего домика и считаю секунды, слушая далекие раскаты грома, глядя, как неоновая вспышка тускнеет, как снова воцаряется темнота. Все мое тело будто испускает вздох – облегчения и сожаления. Но по поводу какого купания? Я поднимаюсь по ступенькам в домик, зная ответ. И того, и другого. Обоих.

Питер все еще пребывает в глубоком удовлетворенном сне. Я снимаю крючок на слуховом окне и мягко опускаю его на место. Залезаю в кровать к Питеру, обнимаю его, прижимаюсь к нему, чувствуя привычное тепло его тела, слушая его успокаивающее дыхание, и жду, когда гроза наконец дойдет до нас с моря.

04:00

В четыре утра, когда поднимается ветер, меня будит дребезжащая на петлях дверь. Сосны снаружи легли почти горизонтально, их ветви гневно завывают. Я встаю с кровати и иду к двери. Пляжное полотенце улетело с веревки и приземлилось на крыше маминого домика. Птицы крутятся в грозовом небе, словно опавшие листья, беспомощно несомые ветром в неослабевающем круговом потоке. Корольки, зяблики, жаворонки – летящие по небу, но не по своей воле. Я смотрю на них в предутреннем свете, похожем на тот, что бывает во сне. В нескольких сантиметрах от сетки на двери бьется колибри с красным горлышком, сражается с воздухом, стрекоча переливающимися крыльями, которые хлопают так быстро, что кажутся невидимыми. Она летит задом наперед. Ее не толкает ветер: она сама намеренно, с лихорадочной решимостью пытается добраться до укрытия в ветвях цветущей белой клетры у нашего домика. Ее крылья на миниатюрных косточках рисуют цифру восемь – знак бесконечности.

Я зову Питера.

– Эй, проснись.

Он шевелится, но не просыпается.

– Питер, – зову я громче. – Вставай. Я хочу, чтобы ты это увидел.

Но он спит мертвым сном.

Я подхожу к кровати с его стороны и толкаю его.

– Что? – говорит он хриплым ото сна голосом. – Боже. Который час?

– Не знаю. Рано. Но просыпайся Ты должен это увидеть. Там какое-то безумие, настоящий водоворот из птиц.

– Еще ночь.

– Мне кажется, мы в глазу бури.