Мокрый не боится дождя

Ольга Юрьевна не услышала этой фразы. Она уже погрузилась в эмоции, которые напоминали облако мошкары летним вечером над днепровскими водами. Её так и распирало желание рассказать мужу о приключениях его матушки. Но до последнего сдерживало данное свекрови слово. Софья Михайловна пребывала в уверенности: украинская лингвистика потерпит урон, если сын-профессор лишится спокойной домашней атмосферы. Поэтому возвращаясь из дома цвета сырой говядины, женщины вступили в сговор: молчать до последнего. Однако Ольга Юрьевна всё чаще ловила себя на том, что взятое на себя обязательство становится неподъёмным.

— Володя, я кое-что от тебя скрыла…

Муж скользнул взглядом по склонённому лицу. С самого начала их романа его умиляло Лёлино стремление быть во всём правдивой. «Она стремится пройти по жизни в белых туфельках и не запачкаться». Мудрый профессор всегда делал скидку на нереальность подобных устремлений. Поэтому и не насторожился.

— Мне было велено отослать письма на Главпочтамте.

— Да, помню…

— Но я там не была.

— Ты не отправила письма?

— Я никогда не рассказывала тебе… Я немного опасаюсь бывать там. Хотя и говорят, что снаряд в одну и ту же воронку не ложится.

— Ты меня заинтриговала.

— Не знаю, был ли ты тогда в Киеве, но в августе 1989 года обрушился портик Главпочтамта. Я едва успела миновать проход в здание, когда послышался грохот. Меня накрыло облаком цементной пыли. — Она говорила размеренным тоном, как будто рассказывала историю в сотый раз, а до этого отсекла все маловажные детали, оставляя лишь стержень…

Садовой коснулся жениной кисти, примостившейся с краешку.

— Бедная моя Лёля… Я сейчас чайку поставлю.

Она кивнула, и пока он хлопотал, не проронила ни слова, глядя в промежуток между занавесками. Затем они оба сделали по глотку, и она продолжила с того места, где рассказ был остановлен.

— Под этой грудой кирпичей и арматуры нашли смерть 11 человек.

Садовой накрыл её ладошку своей пятернёй.

— С той поры я избегаю бывать там. Мне кажется, что эта цементная пыль снова запершит в горле. Но здесь неподалёку есть почтовое отделение… И тогда я направилась туда. Народу там немного, а у почтового ящика и вовсе ни души.

— Лёля, ты сделала всё правильно.

Она пригубила чай, и в этом движении было так много узнаваемого, что Садовой невольно придвинулся к жене.

— Ты знаешь меня, Володя. Я привыкла всё делать хорошо.

— Синдром отличницы! — Садовой коснулся губами её виска.

Ольга вздохнула, пытаясь скрыть разочарование. Нет, не достало духу…

— Ты знаешь, что я привыкла держать всё под контролем.

— Не вижу ничего предосудительного. Но, Лёлик, с мамой ты переусердствовала.

— Что ты хочешь сказать?

— Ты чрезмерно опекаешь её.

— Но она пожилая женщина!