Аз есмь царь. История самозванства в России

Читатель, дошедший до этого места в нашей книге, может с полным правом спросить, почему мы решили завершить книгу распадом Советского Союза. Действительно, и новой истории России термин «самозванец» употребляется как в архаическом смысле – например, коммунистической прессой (не могу отказать себе в удовольствии процитировать отрывок из стихотворения «Лжедмитрий», напечатанного в «Правде» от 8 мая 1993 года: «Не скользи в Кремле по кабинету, / В иностранных туфлях президент! / Ты такой размашистый и милый, / В рыночных кружениях перил / Проиграл ты братские могилы / И Победу нашу раздарил») и Православной церковью, – так и в смысле современном (некоторыми публицистами). На Ютубе есть несколько видеороликов, где доказывается, что нынешний президент России – самозванец, в то время как настоящий давно почил в бозе. Однако я ощущаю недостаток временной дистанции, которая позволила бы вынести взвешенное суждение о тех почти трех десятках лет, что прошли с момента распада Союза. И хотя к любым параллелям необходимо подходить с известной осторожностью, можно попробовать заглянуть в будущее, оглядываясь на прошлое, на факты, изложенные в нашем исследовании. Если в начале книги читателя могло удивить заявление бывшего вице-премьера В. Суркова о своем патроне, сделанное, вероятно, с ведома последнего («Я считаю Путина человеком, который был послан России судьбой и Господом в трудный для нее час»), теперь мы бы восприняли его слова без всякого удивления, вспомнив «легенды» о «царях-спасителях». Таким же посланником неба был и «государь Нечай», придуманный разинцами в XVII веке, и Александр II, который, за неимением вице-премьера, выбрал Бисмарка, чтобы через него поведать граду и миру о своих «скромных» притязаниях на место пусть не спасителя России, но «Божьего помазанника на земле».

У нынешних попыток урезать политическое пространство давняя история, основными факторами которой были: тотальное господство теологии и подчинение ей не только политики, но и пространства личного; антиполитическая стратегия царского режима; советская попытка лишить модерность ее политической составляющей. Чтобы не возникло недопонимания, повторю еще раз то, что было сказано в последней главе: я вовсе не утверждаю, что история самозванчества отличается преемственностью или что какие-либо перемены, например, те, что имели место с установлением советского или постсоветского строя, привели к разрыву традиции. Если ныне Иван Грозный пользуется популярностью в некоторых властных кругах, причина в том, что временная дистанция, как писал Поль Рикёр, – это «не мертвый интервал, но смыслообразующий переход». Последовательность наших действий и есть эффект истории, каждый из нас – результат прошлого и наша мысль возможна благодаря наследию прошлого, которое и проявляется в действиях субъекта истории. Ведь традиция, как писал Жан Гронден вслед за Хансом-Георгом Гадамером, не есть нечто, существующее вне сознания и способное появиться по прихоти политического лидера, чтобы он превратил его в объект рефлексии; это нечто, лежащее в подкорке, все время работающее как бы за сознанием. Тем не менее верность традиции – не повод игнорировать этот переход и отказываться от попыток подобрать к нему ключ, осознать его. Российские власти упорно от этого уклонялись, и последствия их действий известны. Сегодня существует очевидное несоответствие, более ощутимое, чем в прошлом, между притязаниями на роль Спасителя, посланного Богом, и обществом, переживающим серьезные социальные и культурные изменения. Смогут ли новые коллективные субъекты российской политики превратить притязания на богоизбранность в лебединую песнь самозванчества? В России время тянется долго, но тем более внезапными и резкими бывают перемены.