Аз есмь царь. История самозванства в России

СОВРЕМЕННАЯ ПОЛИТИКА… И ВСЕ-ТАКИ ОНА ВЕРШИТСЯ

Политическое значение Антихриста в 1930 году. В той мере, в которой крестьянский опыт включал в себя современную политику – 1905‐й и дальнейшие годы, – обращение к Антихристу обнажало ахиллесову пяту нового режима. Тут-то и кроется второе различие с отдаленным прошлым. Ведь поскольку советская власть объявляла свои цели исключительно имманентными, она, вопреки себе самой, утверждала земной критерий легитимности для оценки действий режима. И наконец, третье различие: советский строй потому актуализировал прежние режимы, что сам являлся продуктом той современной политики, которую пытался разрушить.

Презентификация сделала образа Антихриста чем-то большим, нежели просто мифический персонаж, движущейся прямой дорогой к Страшному суду истории. Отныне он стал оборотной стороной прерванного современного политического опыта. Новый, советский горизонт ожиданий своим откатом назад видоизменил элементы прошлого. Антихрист 1930 года содержал в себе политическое как возможность. Возможность, которой, несмотря на репрессии, соответствовало социальное действие, стремление к политическому, проявлявшееся позднее, например, в призывах восстановить крестьянские союзы и Крестьянскую партию, звучавшие во время обсуждения в деревнях проекта новой конституции 1936 года. Пришествие Антихриста начиная с XVII века все откладывалось, но так как христианская доктрина относила горизонт ожидания к области потустороннего, к нереализованному пророчеству можно было обращаться вновь и вновь. Земной опыт, противоречивший этому пророчеству, ничего не менял: апокалиптические ожидания периодически возрождались, поскольку основывались на вере, не соприкасаясь с посюсторонним миром. Модерность столь глубоко изменила пространство опыта, что эсхатология перестала быть легко воспроизводящимся типом мышления. С приходом модерности произошло обособление нового горизонта ожидания, связанного с идеей прогресса. Прогнозы относительно конечных целей и их реализация стали элементами легитимации политического действия. Так что ожидания 1930 года представляются апокалиптическими лишь внешне: эсхатология утратила свою повторяющуюся структуру, которая защищала ее от земного опыта, ибо любые ожидания отныне были направлены на земной мир.

Политическое представительство. Эти новые перспективы объясняют суть еще одного различия между крестьянскими речами XVIII века и 1929–1931 годов. В революцию 1905 года среди нижегородских крестьян была распространена следующая идея: «Наш государь Колька ни на что не нужный. Мы изберем государя из своей среды на три года как волостного старшину». Идея избирать царя не нова, но в ту эпоху она приобретала особую популярность ввиду выборов в Думу. Изменился источник власти, который теперь относили к области социального. Февральская революция довершила перемену. Крестьянские депутаты от Костромской губернии заявляли, что выступают за полное народное право с выборным главою государства (президентом), а не с наследственным царем. В 1920‐е годы один несчастный угодил на Соловки за то, что его собратья, крестьяне Уренского района Костромской губернии, избрали его царем.