«На лучшей собственной звезде». Вася Ситников, Эдик Лимонов, Немухин, Пуся и другие [litres]

– А где эти картины, куда это они все подевались, кто их, скажите пожалуйста, наяву-то видел?

– Пропали, – ему говорят, – мотался Евгений Леонидович по стране, жилья постоянного толком не имел, а мастерской и подавно, в бараках ютиться приходилось, вот и порастерял ранние картины свои.

– Это каким же образом порастерял? – вопиет Немухин. – Все сумели сохранить, пусть часть какую-то, да в говенном состоянии – на чердаке или же под кроватью, но сохранили. А он, видите ли, нет!

Ему опять втолковывают, что «дед» пьет всю жизнь по-черному, оттого у него ничего дома не задерживается. Но Немухин знай свое:

– Мой учитель, Петр Соколов, который уж точно с Малевичем работал, он свои ранние картины, эскизы да рисунки почти все уничтожил. Сам могу засвидетельствовать, как в 1949 году он меня просил: «Отнеси, Владимир, мои старые рисунки в котельню да пожги их там. Нечего, мол, хлам в доме держать». Я отказался, так он сам снес и все сжег. Сжег-то он сжег, но если чего было, да не случайно, тяп-ляп, а серьезно, целенаправленно наработано, уничтожить это полностью нельзя. В этом фокус искусства и состоит: что-нибудь, где-нибудь да останется. Вот и я недавно у одного коллекционера конструктивистские работы Соколова вдруг обнаружил, и довольно много. Что же до «деда» касается, то он стихов целый мешок накопил, аж с девятисотого года, а авангардной картинки ни одной не сберег. Значит, ничего и не было, это все сказочки, миф один!

«Дед» прослышал каким-то образом, что Немухин непочтителен, дерзости себе позволяет, до смерти обиделся и общаться с ним перестал. Вот тебе и «товарищество в Духе»!

Со стороны же Лимонова подлостей такого рода не наблюдалось, наоборот – всегда вам пожалуйста и традиционное уважение, и классическое восхваление. Посторонний человек мог даже и перепутать: никакой это ни Лимонов, а обыкновенный Сева Некрасов. И тем не менее сторонился «дед» Лимонова – не то брезговал им, не то осторожничал, побаивался его, но чувствовалось по всему, что в глубине души неприятен ему ученик.

Другие тоже: Лев Кропивницкий, Холин, Сева Некрасов, Веня Ерофеев, Сапгир, – все они поначалу с Лимоновым да с творчеством его гениальным как с манной небесной носились, а потом вдруг остыли.

Ерофеев, тот как приболел, особенно стал раздражаться: «Это читать нельзя: мне блевать нельзя».

Лев Кропивницкий, который к Лимонову относился с симпатией и даже дружил, прозаический шедевр его «Это я Эдичка» первое время нахваливал. Затем – вчитавшись что ли? – начал привередничать да морщиться брезгливо, если речь об Эдичке шла. Был Лев большой знаток и ценитель эротического жанра. И на тебе, не принял, отказался понимать, брезговал даже Эдичкиными фантазиями.

В этом виделась мне некая алогичность. Ибо с эротикой у Лимонова все в большом порядке было, похлеще, чем у самого «деда» Кропивницкого, Мамлеева, Холина и Сапгира вместе взятых – настоящий паноптикум смердящей похоти И сколочено лихо, с истинно русской щедростью души. Такого у нас еще не встречалось, и, казалось, должны соратнички по литературной борьбе, пусть скрепя сердце, но признать: Эдуард Лимонов – есть гений всех времен и народов!