И солнце взойдет (СИ)

Она устало вздохнула и потерла рукой пока прохладный лоб. Стараниями Энн температура спала быстро, но теперь Рене чувствовала слабость и едва волочила ноги через нагромождение хаотичных сугробов. Тяжелые ботинки увязали в снегу, словно на них нацепили по якорю, а куртка и свитер давили на плечи. Очень хотелось спать, но к этому Рене успела привыкнуть, так что почти не замечала слезившихся глаз.

Просто куда-то идти — бездумно и бесконечно — оказалось удивительно хорошо. Мысли плавно перетекали от одного подмеченного украшения к другому. Рене сравнивала увиденное с воспоминаниями, словно провела вдали от этого города не три осенних месяца, а минимум тридцать лет. Возможно, в том была виновата простуда, которая кутала разум в легкий туман, а может, совершенно обыденные ощущения свыкнувшегося с другим городом человека. Однако, когда вдалеке замаячило здание университетской администрации, внутри все тревожно сжалось. Рене знала, что будет делать. Черт побери, она целое утро бубнила в лицо скучавшей Энн, какими именно аргументами будет убеждать комиссию в невиновности Энтони. Потому что Рене виновата не меньше, чем он. Потому что пусть тогда накажут обоих, либо вообще никого! Потому что в ней горел священный огонь справедливости, который сейчас затмил даже глухую обиду на Филдса, Лиллиан Энгтан и самого Рена. Потому что не было ни малейшей догадки, чем она умудрилась заслужить доверие Тони, но оно давало надежду — объяснения будут. Любые. Ибо после этих двух дней она была согласна даже на самые крохи, лишь бы найти хоть одно оправдание — сущий пустяк, который с натяжкой станет поводом для прощения.

Но уже поднимаясь по каменным ступеням огромного корпуса, Рене вдруг отчаянно захотела ничего не знать ни о Чарльзе, ни о Энгтане, ни о Квебеке, ни о каких-то интригах, договоренностях или тайнах. Господи! Рене мечтала просто любить выбранного человека. Да, не самого идеального, даже не самого лучшего из всех знакомых, но определенно подходящего именно ей.

За годы обучения в университете Лаваля Рене успела побывать в каждом его уголке. Она поднималась на башенку древней библиотеки, что располагалась в центре Квебека, заглядывала на факультет архитектуры и спускалась в подвалы к физикам. Днями пропадала в лабораториях, практиковалась в университетской больнице и даже была в команде по триатлону. А потому Рене, конечно, появлялась и здесь — в огромном амфитеатре, где обычно проводились престижные лекции именитых ученых, политиков или выдающихся бизнесменов. Семьдесят рядов вверх и более сотни мест на самой галерке. В этом лектории, чьи стены постепенно терялись в сумраке зимнего дня, всегда царил зябкий холод, гул сквозняков и эхо неведомых шорохов.

Рене ступила на предательски затрещавшие доски рассохшегося от времени пола, и сидевшие за длинной кафедрой люди немедленно оглянулись. Они секунду разглядывали застывшую в дверях фигуру, прежде чем дружно уставились ей в лицо, а потом вернулись к каким-то своим разговорам. И ничего не осталось, кроме как постараться незаметно потереть занывший шрам, а потом молча скользнуть внутрь аудитории.

Здесь было темно и немного мрачно. Ни на одной из темных деревянных панелей, ни на столах, ни на черной доске или покрытых инеем пластиковых окнах не висело рождественских украшений. И хотя сам университет буквально переливался огнями гирлянд, на подвесном потолке лектория горело всего два ряда светильников. Достаточно, чтобы не споткнуться в полумраке о чуть неровный паркет, но слишком мало для знакомства с выражением лиц комиссии. А те то и дело бросали странные взгляды на совсем не по протоколу ярко-желтый свитер. Наверное, Рене стоило бы нацепить предложенную Энн белую блузку и невнятного кроя жакет, только вот в это утро мысли были совсем не о том. И потому пришлось смущенно уставиться в пол и искренне понадеяться, что своим видом она не сделала хуже.

Ждать пришлось долго. Энтони опаздывал, отчего среди комиссии потихоньку поднимался возмущенный ропот, однако сидевший в центре высокой кафедры Филдс лишь вежливо улыбался особенно недовольным. Каждый из собравшихся здесь хотел поскорее отправиться домой, — Бога ради, сегодня Сочельник! — но вместо этого люди продолжали нетерпеливо покашливать и ерзать на своих явно неудобных стульях. Ну а Рене успела трижды переложить постоянно сползавшую с наклонной столешницы куртку и несколько раз одернуть длинные рукава, окончательно их растянув, прежде чем дверь в аудиторию с грохотом распахнулась.

Появление доктора Рена всегда производило впечатление на неподготовленных. И хотя он не делал ничего предосудительного, где-то внутри все равно обязательно возникало ощущение благоговения вперемешку с диким чувством неловкости. Энтони сводил с ума своей ненужной неординарностью и при том типичнейшей для всех врачей предсказуемостью. В чуть ссутуленных плечах чувствовался уникальный груз опыта, но вид презрительно задранной головы начисто стирал любые проблески благодарности к этому человеку. Даже манера речи вызывала желание придушить главного хирурга больницы, тогда как проделанная им работа требовала воздвигнуть памятник. В общем, доктор Ланг умел быть настолько неоднозначным, что иногда, кажется, путался сам в себе. По крайней мере, так часто думала Рене, у которой подобное поведение вызывало упрямую головную боль напряжения.