Электронная книга - «Совсем не мечта! (СИ)». Краткое содержание книги:
— Мне позвонили из клиники, когда Настя сбежала, — кивнул Влад. — Я боялся за Антона — и я боялся за тебя. Но не только ради защиты я навещал вас двоих, — добавил он прежде, чем я успел повесить нос. — Паша в командировке, а мне, признаться, без бесед одиноко.
— У Вас нет друзей?
Я ляпнул эту очевиднейшую грубость до того, как пропустил ее через внутренний фильтр, и, запоздало сделав необходимое, испугался тревожного алого мигания лампочек в моей голове.
— В смысле, почему Вы выбрали мою компанию? — поторопился перефразировать я. — Уверен, у Вас великое множество друзей, знакомых, коллег…
Влад оставил барный стул, одарил меня снисходительной улыбкой, точно я был безмозглым ребетенком, художественно размазывающим краску по отмываемой скатерти.
— Все мои друзья, знакомые и коллеги — вполне себе обычные люди. С женами, подружками. Нас объединяют и интересы, и общие проекты, довольно узкий круг общения, ограниченный тугим профессиональным обручем. И когда мне хочется обсудить какую-либо тему с ними, я это делаю. Да вот беда: с ними я не могу в полной мере быть самим собой. Не в этой стране.
— А как же само ЛГБТ-сообщество?
— О, я тебя умоляю! — цыкнул он в потолок. — У нас это по большей части люди, нарочито выпячивающие свою «отличительную особенность». Мне неприятно сталкиваться с теми, кто чуть ли не кричит первому встречному: «Вот он я: я — гей! Я обожаю трахать мужчин! Принимайте меня таким!» Не пойми меня превратно: я осознаю необходимость такого поведения при отстаивании прав определенной общности. Но сам я не вижу в гомосексуальности повода для гордости, бахвальства. У меня светлые волосы, у тебя — темные; я живу с мужчиной, какой-нибудь твой сосед — с женщиной, и это все — абсолютно неважные вещи, рядовые, ничего не определяющие ни во мне, ни в тебе, ни в гипотетическом соседе. — С ироничной улыбкой, не лишенной вымученных черт, Влад взглянул на наручные часы, как если бы куда-то опаздывал, печально постучал по циферблату пальцем — возможно, вспомнив, что торопиться сегодня нужды нет. — Мне нравится, что в разговорах с тобой, Марк, за упоминание сути наших с Пашей отношений не хочется мысленно цепляться: потому что в пределах этой квартиры данное — не более особенный аспект, чем новость о бутербродах с чаем на завтрак. Примерно по той же причине я принял вашу с Антоном связь: для вас двоих быть вместе — как дышать: естественно и необходимо, ноль показушности для других, а также для самих себя. А значит, ты ничего не расскажешь Антону ни про Настю вообще, ни про ваше знакомство. Сам не позволишь себе раздавить чувства любимого человека — и совершенно верно поступишь, похоронив еще одну тайну.
Уходя, Влад положил руку мне на плечо, и ладонь его для меня была суха, холодна, шершава, тверда, пусть я не мог подобного почувствовать через одежду; я точно встал рядом с кладбищенским плачущим ангелом для неординарной фотографии на память — сам подлез под неподъемную каменную фигуру, которая меня, чую, вскоре раздавит. Или чужая правда, в кою я невежественно сунул нос, уже сделала это?.. Влад сказал мне что-то на прощание, душевное, ободряющее, но я не запомнил ни слова, отторг его попытку сделать вид, будто ничего в этой квартире сегодня не происходило.
Усиленно борясь с неуспокаивающимися волнами и злыми ветрами в лабиринте своих мыслей, я подъехал к «мастерской», тихо приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Везунчик спал на диване, положив морду на передние лапы. Его бока мерно раздувались, чутка посвистывал нос. Я часто присматриваюсь к псу в течение дня: словно он действительно может перестать дышать, если я не проверю, в порядке ли он…
У всех нас свои фиксации…
Сознание было затуманено, эмоции — поставлены на паузу. Оставив блаженного в неведении Везунчика в «кабинете», я повернул инвалидное кресло и доехал до стола. Позабытый на нем канцелярский нож был причиной всего: и кома в горле, и боли в груди, и тремора пальцев. Осторожно, как бомбу, я поднял холодное оружие и с отвращением опустил его в мусорную корзину. Нож глухо стукнул о ее дно через тонкий черный пакет. Сверху я накидал побольше салфеток, предварительно скомкав их, но и этого мне показалось недостаточно, так что в мусор отправилась парочка яиц, которые я намеренно разбил: пусть зальют салфетки, склеят; скажу Антону, что протухли, потому и выкинул…
«Легенда» вроде как была готова, однако волнение отказывалось бросать мои вожжи. Сбегая от навязчивых образов, я добрался до спальни. Голову, наполненную сплошным пенопластом, опустил на подушку… Я не заметил, как заснул, был абсолютно уверен, что бодрствую и, наверное, оттого не присматривался к мелочам, выдающим в окружающем меня мире сон. Я игнорировал странность того, что стою у себя, сидящего в инвалидном кресле, за спиной, гляжу на собственный затылок. В комнате было светло, стол пустовал, как и мусорная корзина — я знал это точно. Входная дверь отворилась, на коврик прихожей ступил довольный Антон. Он широко улыбался, отправляя куртку на вешалку, рассказывал из-за плеча, что узнал на экскурсии, — я не видел его таким вдохновленным никогда в своей жизни! Порадовался бы его эмоциональному подъему от души, вот только сердце почему-то было не на месте…
Антон произнес мое имя, покинув прихожую, — я не отозвался… Он окликал меня еще и еще, подходя к инвалидному креслу; другого меня, бестелесного, немого, он не замечал. Эхо прекрасно проведенного дня сползало с его бледнеющих губ. Антон медленно опустился на колени перед креслом, коснулся моей бледной холодной руки… Глаза ширились от страха, лицо отбеливала паника! Он кричал мое имя снова и снова, в бессилии сжимал одеревеневшие плечи!.. Тряхнул! — и из глубокого разреза поперек горла, булькнув, вылились остатки загустевшей черной крови.
Антон пронзительно вскрикнул, отшатнулся от моего тела. Еле-еле поднявшись, побежал к двери спальни, чтоб взять с тумбочки мобильный, вызвать скорую помощь!..
…Ей ведь нужен был Антон… Она бы не ушла, меня прирезав…
— Антон, остановись! — заорал я, срываясь с места. Я тратил все силы на бег, но не мог толком переставлять ноги: невидимая, неосязаемая водная толща тормозила меня, поглощала все усилия и превращала их в ничто…
Антон схватился за дверную ручку, сделал шаг…
— Антон!!! — в ужасе возопил я. Металл сверкнул молнией, следом погрузив меня в непроглядную тьму… Немощно я приоткрыл веки, и сквозь соленые разводы рассмотрел встревоженное лицо Антона, нависшее надо мной. Я скинул сонную слабость мгновенно! — сгреб мальчишку, опрокинул на постель рядом с собой. — Это же ты, правда?.. Это не сон?.. — сбивчиво шептал я, то обнимая его за плечи, то обхватывая вокруг пояса, то целуя макушку, лоб, щеки, губы. Он не мог мне ответить, лишь мычал обрывки фраз в кратчайшие промежутки меж моих метаний. В какой-то момент я окаменел, прижавшись к Антону вплотную, немного до боли, и слова, заполняющие мои мысли в минуты искренней веры в то, что я вот-вот умру от рук сумасшедшей, вырвались неконтролируемым потоком наружу: — Люблю тебя!.. Люблю тебя больше жизни!.. Люблю! Люблю! Люблю! Как же сильно я тебя, черт побери, люблю… — Я готов был погибнуть тогда, повторяя про себя одно раз за разом…
…В свои последние мгновения всматривался бы в твои черты, запечатленные влюбленной памятью и прижимающей всякую мелочь, касающуюся тебя, трепетно и ласково к груди…
Руки Антона гладили меня по спине и затылку, сильное уверенное сердце билось в мои кости, за которыми скрывался сплошной ком оголенных и искрящих нервов.
— Тебе вновь приснился кошмар?.. — прозвучал его заботливый голос у самого уха. Мне не надо было отвечать: Антон прекрасно читал меня и без слов. — Видел мою смерть?.. — Он вздохнул глубоко, очень устало, чем напомнил мне Влада, и я стиснул Антона заметно сильнее. Я был в окружении одинаковых волн, размноженных до сводящей с ума бесконечности, посреди океана — и вот он, мой единственный спасательный круг… — Я никогда об этом раньше не рассказывал, — многообещающе начал Антон, и я, чуть успокоившись, ослабил хватку. — Мне тоже часто снились кошмары. В детстве. Так часто, что и не сосчитать, я видел повторяющийся сон: будто лежу на дне ванны и смотрю наверх, сквозь волнующуюся воду…