Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653

Итак, о «правиле 24 часов», соблюдение которого королева готова была обещать для одних лишь оффисье, в парламентском проекте вообще не говорилось. Для себя парламентарии добивались большего, полной неприкосновенности, чтобы ни одного судью нельзя было арестовать даже на сутки без согласия на то его трибунала. Если же в полученном им предписании говорилось не об аресте, а о высылке, оффисье не должен был подчиняться приказу не объявив о нем лично в своей палате, после чего он обязан был поступать в соответствии с ее решением. (Такое постановление было принято парламентом в тот же день в секретном порядке.)

Было также специально постановлено просить королеву либо освободить всех уже арестованных в административном порядке, либо предъявить им обвинения и передать их дело в соответствующий трибунал.

21 октября на общем собрании парламента был целиком зачитан уже готовый проект новой декларации. Замечаний не было, когда вдруг раздался протестующий голос: «И это все?». Это советник одной из апелляционных палат Жан Кулон выразил свое недоумение: почему же забыли о том решении, с которого месяц назад и начался политический кризис? О намерении запретить иностранцам участвовать в правительстве? Пусть принцы и пэры не захотели обсуждать этот вопрос в парламенте, но разве нельзя просить о том королеву? Предложение Кулона было поставлено на голосование и не прошло, хотя у него и нашлось несколько десятков темпераментных сторонников. Но похоже, что застрельщики антимазаринистской акции 22 сентября — Новион, Бланмениль, Виоль — на этот раз промолчали. Им была известна позиция Конде.

Обольщаемый двором принц уверовал, что после того, как он успешно завершил сен-жерменские переговоры с парламентом, отступивший в тень Мазарини будет во всем послушен его советам и уже нет надобности в его отставке. Он дал это понять оппозиционерам и услышал в ответ, «что раз он берет под свое покровительство месье кардинала, то и у них ничего нет против его особы»[597].

И еще один вопрос остался в «подвешенном» состоянии — вопрос о созыве Палаты правосудия, персональный состав которой был представлен на рассмотрение парламента на том самом заседании 22 сентября, которое ознаменовалось началом политического кризиса, вследствие чего предложение правительства так и осталось не рассмотренным. О Палате правосудия все как будто забыли. Двор такое забвение вполне устраивало, а парламент? Здесь, вероятно, возобладало мнение, что после проведенных реформ лозунг созыва Палаты правосудия утратил свою актуальность; что не стоит запугивать сразу всех финансистов, а с отдельными одиозными личностями парламент может разобраться и сам, без помощи судей из других верховных палат. Так или иначе, этот вопрос перестал быть источником напряженности в отношениях между двором и парламентом.

22 октября парламентская депутация во главе с Моле представила королеве проект новой декларации. Со стороны двора был высказан ряд частных замечаний. Сегье особенно возмущался тем, что документ был представлен уже в виде чистовика, написанного на пергаменте и готового к подписанию — как будто у него, канцлера, нет права ни на какие поправки. Моле твердо заявил, что так оно и есть: в парламентском проекте ничего изменять нельзя, он должен быть подписан без всяких поправок, иначе пришлось бы проводить новые обсуждения в парламенте, что могло бы привести только к новым осложнениям. Против этой правды было невозможно спорить и министры, поколебавшись, уступили ультиматуму: в тот же день декларация была подписана и завизирована, а через два дня, 24 октября, верифицирована парламентом.