Электронная книга - «Первый стратилат (СИ)». Краткое содержание книги:
— Это обереги. Держи их при себе. Они притупят болезненные ощущения и агрессию, — посоветовал Бала. — Но это всё игрушки, тонкие волоски меж магнитов, а самое главное — здесь.
Он достал из потайного ящичка крупный амулет на длинном шнурке. Металлическая вязь непонятных символов высверкнула, будто яркая падающая звезда, перед лицом Валеры. Он невольно отшатнулся. Резало глаза, кружилась голова, сдавливало грудь. Мальчик задыхался.
— Что это? — прохрипел он, согнувшись пополам.
Бала быстро убрал амулет.
— Ага, — удовлетворённо пробормотал он. — Верно учитель говорил, что стратилаты именно этот рунический став* на дух не переносят. Лучше православного креста защищает! Скажи своему другу, чтобы пришёл и взял у меня этот амулет, потому что ты даже смотреть на него не способен, не то что коснуться. Вечером за три часа до наступления полнолуния пусть твой товарищ очертит мелом круг возле твоей постели. Чертить надо аккуратно, следя внимательно, чтобы линия не прерывалась даже на миллиметр. Это важно! Всё пространство за пределами круга необходимо окропить святой водой. Затем твой друг должен надеть на себя амулет и не спать до утра. Придётся подежурить, ничего не поделаешь! Как только святая вода на полу будет высыхать, надо брызгать снова и снова. Столько, сколько необходимо. Воды дам хоть ведро. Главное, чтобы ты не выбрался из круга.
Валера кивнул.
— Я скажу. Хлопов придёт за амулетом, — но он по-прежнему мялся на месте и не уходил.
— Что-то ещё? — вскинул голову Бала.
— Да, — Валера не был уверен, стоит ли спрашивать, но не выдержал. — Как такое может быть, что я чувствую отвращение к одному бывшему пиявцу, но не ощущаю ничего подобного к другому такому же?
Бала недоумённо посмотрел на Валеру:
— И к кому же ты не чувствуешь отвращения?
— К Хлопову. А вот из-за присутствия рядом Вероники Генриховны меня едва не вывернуло сегодня! Было очень неловко. Она ведь хорошая и хочет помочь. Я не понимаю, почему такое происходит. Они оба были пиявцами и оба пережили хозяина. В чём тогда разница между ними?
Рука Балы дрогнула, но он тут же успокоился.
— Вероятно, дело в привычке, — осторожно предположил он, стараясь, чтобы голос не выдал его. — Вы с Лёвой много времени проводите вместе и доверяете один другому. Возможно, ты просто не замечаешь собственной неприязни. А с Вероникой Генриховной вы общаетесь редко. Мне кажется, в этом причина.
Валера задумался. Он до сих пор не знал, можно ли причислить Лёву к категории друзей, а уже тем более — близких. Кроме того, он интуитивно чувствовал в ответе Балы недосказанность.
— По-моему, вы сами об этом ничего не знаете, — заключил он с усмешкой и громче прибавил. — До свидания!
— До свидания! — быстро откликнулся Бала, выдохнув с облегчением.
Валера не стал копаться и задавать ещё вопросы, и это к лучшему. Бала — наблюдатель, а не психолог. Ему огромных трудов стоило бы беседовать с мальчиком на такие опасные темы, подобные путешествию по кромке льда, когда того гляди оступишься и провалишься в тёмную воду.
— Наставник, сегодня Валера приходил, — лампа под абажуром тускло освещала тесную комнатку, выхватывая из непроглядной темноты две мужские фигуры, склонившиеся над древним пергаментом. — Я помог ему амулетами, а он вдруг спросил, почему не чувствует отвращения к Хлопову, хотя другой бывший пиявец, как и положено, вызывает у него отторжение. Я решил: пусть сам разберётся. Или пусть его друг отважится на откровенную беседу, ведь рано или поздно это случится. Когда он спрашивал, мне показалось, я не имею права влезать куда не следует, а теперь сомневаюсь. Скажите, я верно поступил, не дав ему даже намёка?
— Правильно, — подтвердил учитель. — Валере сейчас не нужно знать о том, что может напугать его. Пусть всё идёт своим чередом. Он поймёт однажды. В нужное время.
— Но причина такого явления всегда одна? — заинтересованно уточнил Бала. — Та, о которой вы мне говорили? И других не бывает?
— Всё верно, — тихо улыбнулся наставник. — Иных причин и быть не может.
Круг очерчен и проверен столько раз, что глаза болят от натуги. Святой воды на пол и окружающие предметы вылито не меньше полбутылки. Хорошо бы Валеркины родители не вошли, а то всыплют ему по первое число. И будут по-своему правы! Откуда им знать, что Лёва защищает их сына, а не пытается устроить потоп в спальне?
— Я не усну, — говорит Лёва, садясь на раскладушку.
— И я, — откликается Валерка, и Лёве кажется, что глаза друга начинают светиться.
Хлопов вздрагивает, смаргивает, и зловещее свечение пропадает.
— На оконную раму плесни, — просит Валера. — Вдруг меня угораздит туда вылезти, чтобы на прохожих наброситься?
— Ты же в круге, — напоминает Лёва. — Не выберешься.
— А вдруг?
— На этот случай здесь я, — усмехается Лёва. — Не выпущу никуда, особенно в окно.
Кажется, что он не страшится. А Валере жутко до чёртиков, и он ловит себя на невероятной мысли: это страх за безопасность Хлопова. Ещё не хватало! Он ему кто, отец родной или брат?
— Не молчи. Говори, — нервно просит Валера, чтобы нарушить воцарившуюся тишину.
— О чём?
Лёва не любитель болтать. Он всегда говорит мало и по существу. Валера тоже не любит трепаться, но сейчас полная тишина для него ещё невыносимее.
— Да что хочешь. Пересказывай любимые фильмы, книги, хоть таблицу умножения повторяй. Тишина давит. Я не могу её терпеть, — он тихо стонет, чувствуя, что вот-вот начнётся. Противный зуд разливается по всему телу, и обереги Балы что-то не очень помогают.
Невидимая сила выкручивает суставы, по коже бежит горячая дрожь, изнутри поднимается нечто неодолимое, мощное, готовое порвать его в клочья, если он не будет слушаться, если посмеет проявить свою волю.
«Нет! — мысленно твердит Валера. — Уходи! Убирайся!»
Гулкий шум нарастает. Из ниоткуда наползает густое красное марево, из глубины которого доносится голос Хлопова, бодро повторяющего таблицу умножения, словно магическое заклинание изгнания. Валера чувствует, как в нём поднимается раздражение, гнев, ярость. Его выгоняют? Но он не уйдёт. Валера поднимается на ноги. Так близко от него — желанный раб, вкусная жертва. Хочется наброситься, вонзить язык-иглу в это живое тело, подчинить мальчишку своей воле.
«Он сам этого хочет. Он сам пришёл, — стучит в висках. — Обрати его!»
— Пятью шесть — тридцать, — выдаёт Хлопов, чувствуя невольный спазм в желудке, потому что прямо на его глазах Валера выпрямляется в полный рост, стоя на собственной кровати, и его тень, отбрасываемая на стены восходящей из-за горизонта луной, становится жуткой, раздувшейся. Глаза Валеры выглядят нечеловеческими, наполняясь малиновым свечением.
— Убери барьер, — вырывается низкий рык из его горла, и Лёва цепенеет.
Это больше не Валера. Его устами говорит опасная тварь.
Лёва сглатывает горькую слюну, борясь с желанием зажмуриться, и вместо ответа спокойно произносит:
— Пятью семь — тридцать пять.
Да и что тут ещё скажешь, кроме этого? Не SOS же кричать посреди ночи?
— Сними барьер, ничтожество! — глухо рычит монстр, и пижама, в которую одет Валерка, вдруг превращается в лоскуты, разорванная вспухшими буграми неестественно вздувшихся мышц. Длинные когти вырастают из лунок ногтей.
— Пятью восемь — сорок, — Лёва не сдаётся и вытаскивает амулет из-за пазухи, заставив его блеснуть в свете луны.
Стратилат усаживается на постель, и сходство фигуры с огромным, безобразным оборотнем из фильмов ужасов ввергает Хлопова в панику. Лёва больше не видит перед собой мальчика с чистыми голубыми глазами. На него скалится животное. Нет, того хуже — чудовище из кошмаров. Оно сверлит Лёву откровенно ненавидящим взглядом.
— Пятью девять — сорок пять, — язык отказывается повиноваться, но Хлопов заставляет себя говорить, а потом вдруг словно по наитию прерывает себя и начинает рассказывать другое. То, о чём его не просили. — Ты борись, Валер. Ты там внутри всё ещё такой, как прежде. Я верю в тебя! И у меня так же было, только я, дурак, не боролся. Считал, что стать рабом и подчинять других — это счастье. Ведь хорошо, когда все — часть тебя. Никто не сопротивляется, не возражает, не ссорится с тобой. Словно один организм! Если бы весь мир стал подчиняться одному стратилату, войны исчезли бы. Полное единение. Я просто хотел, чтобы все стали счастливы, как я. Но потом я увидел, что ты не хочешь присоединиться к нам, и что-то надломилось во мне. Гораздо раньше, чем ты избавил меня от власти Иеронова, я начал задумываться: возможно, быть пиявцем и превратить всех в безропотную, послушную массу — это вовсе не счастье. Возможно, меня обманули? Раб не может быть другом. А я хотел быть твоим другом, Валер! Наверное, даже сильнее, чем играть в футбол… А ты бегал от меня, защищался, ненавидел, боялся. Укусить тебя было бы так просто… Но я бы получил раба. А я хотел друга! Сейчас наверное я должен делать то же самое — бояться, ненавидеть, защищаться, но я не хочу ни того, ни другого, ни третьего.