Белые львы (СИ)

�рнулся. И пусть его лицо было спокойным и ясным, в сердце его была боль. Потому что любовь к Йену, некогда полыхавшая ярким факелом, все еще горела в его сердце. Пусть иначе. Пусть это был уже не факел, а трепещущий огонек, но от этого любовь не переставала существовать. Это было больно осознавать. Очень больно. Саша не хотел в сотый или тысячный раз объяснять Йену, что ничто не будет как прежде. Потому что Йен и сам всё прекрасно знал и понимал. Но отказывался принимать. – Йен, я говорил, что не намерен встречаться с тобой, – Саша говорил тихо и кротко, но в глазах его читалась львиная решимость. – Встреча все-таки состоялась, не по моей инициативе. Что ж, тогда, как говорится, бизнес, ничего личного. – У нас с тобой нет бизнеса, у нас только личное! – тут же с жаром возразил Йен. – Саша, послушай. Просто выслушай, прошу. Да, между нами пролегло слишком многое. В том числе по моей вине. Я это признаю. И поверь, мне больно от этого. Я уже признавал, я каялся в том, что делал подлости, совершал недостойные, даже чудовищные поступки, но это все потому что я любил и люблю тебя! И потому что нас с тобою окружают враги… – Особенно тот, который при твоей активной помощи оказался за решеткой. – Хватит о нем! – сдавленно зарычал Йен. – Не желаю даже о нем слышать! – Ты услышишь о нем, Йен, – кротко обронил Саша. – Это я тебе обещаю. – Послушай, послушай меня! Мы любим друг друга! Оглянись вокруг, между нами теперь не стоит никто и ничто! Саша, любимый, ты разве этого не видишь? – Йен схватил Сашу за руку, тот вздрогнул, но руку не отнял. – Разве ты не видишь, что теперь нам ничто не мешает быть вместе, кроме твоих очередных фантазий! Господи, да освободись уже от них! Их не существует! Существуем только я и ты! Я и ты! И мы любим друг друга. Да, да, это так, что бы там себе ни навоображал. – Я действительно люблю тебя, – с грустью сказал Саша. – Но ты любишь не меня. – Снова чушь! – топнул ногой Йен. – Снова чушь, чушь, чушь! – Йен, наш разговор ни к чему не ведет, – Саша отвернулся, невидящим взором глядя в окно, но Йен еще крепче сжал его руку, словно это могло добавить убедительности его словам. – Саша, пришло время, когда мы можем все начать с чистого листа. Мы любим друг друга, и это единственное, что имеет значение. Отдай им эти чертовы акции, они все равно тебе не нужны! Ну что, ты хочешь за них денег? Так давай я у тебя выкуплю эти акции по любой цене, которую ты назовешь! Я отдам все! Саша снова резко обернулся к Йену, и тот увидел вспышки молний в серых глазах. – Нет, ты не так всё понял! – тут же воскликнул Йен. – Я знаю, что тебе не нужны никакие деньги, я просто готов все отдать за то, чтобы ты был со мной! Саша, давай уедем, уедем сегодня же! Ну хотя бы к Гору, на Сицилию! Мы будем там одни, никто не будет нам мешать! Мы же оба этого хотим! Назови любое место, я готов уехать с тобой хоть на край света! – Да ни к чему ты не готов, Йен, – устало и тихо сказал Саша. – Ты даже с этими акциями расстаться не желаешь. – Причем здесь акции? И почему я должен с ними расставаться??? – Я не говорю, что ты должен. Я говорю, что ты так ничего и не понял. Саша с силой выдернул свою руку из руки Йена и двинулся обратно к столу, где уже закончилась суета вокруг внезапно занемогшего Вертье, и теперь все с хищным любопытством следили за разговором Хейдена и Забродина. Подойдя к столу, Саша даже не стал садиться на стул. – Я выслушал ваши условия, господа, – Саша говорил по-русски с паузами, давая переводчику возможность спокойно и точно перевести его слова. – Господин Мурзин предоставил мне право распоряжения 19% акций «Сокоде». И я готов ими распорядиться. – Как именно? – живо спросил правительственный чиновник. – Я готов их отдать в обмен на освобождение Мурзина, – бесстрастно говорил Саша. – Но не сразу. – Что значит, не сразу? – вскинулся чиновник. – Освобождение в обмен на акции! – Не сразу, потому что я вам не верю, – бросил Саша. – Ни на грош не верю. Вы получите акции, но не выпустите Геннадия. – Что за чушь вы несете! Всю эту процедуру легко обговорить… – Поэтому, – не обращая внимания на чиновника, продолжал Саша, – сначала я в качестве жеста доброй воли отдам вам лишь пять процентов акций. После этого вы освободите Мурзина. Например, измените ему меру пресечения на домашний арест. – За пять процентов? Да ты издеваешься, молокосос! – завопил Силецкий. – Заткнись! – зло бросил Силецкому чиновник. – Десять процентов, и мера будет смягчена. – Пять, – твердо сказал Саша. – Хорошо, семь! – Пять. Без торговли. Саша говорил тихо, но нечто в его глазах не оставляло сомнений: он не уступит. – После того, как Мурзин вернется ломой, будет обсуждаться все остальное. – Остальное? – вскипел Вертье, как только ему перевели слова Саши. – Остальное? Да вы хоть представляете себе, что такое это «остальное»??? – Это вам виднее, – пожал плечами Саша. – Всего хорошего. И он, высоко подняв голову, неторопливо вышел из зала. Его провожали взгляды досады и ненависти. И взгляд Йена, полный боли и непонимания. *** Подмосковье, июнь 2008 года – Простите, – проговорила Нина Георгиевна. – Еще раз простите меня. Саша заметил, что грузинский акцент прорывался у нее временами. Вообще-то она говорила по-русски очень чисто. – Это вы меня простите. Я… я… – Не надо, Саша. Не надо. Я все понимаю. Точнее, ничего не понимаю. Но видела. Знаю. Они стояли в дверях дома. Рядом уже стояла машина, чтобы отвезти Нину Георгиевну в аэропорт, Она пока не собиралась возвращаться в Турин и хотела лететь в Тбилиси, где у нее оставалось много родственников. В таких ситуациях человеку всегда проще быть среди родственников. – Эмка никогда не был в Грузии, – вдруг ни с того ни с сего сказала Нина Георгиевна. – Очень любил грузинские песни. Обожал грузинское кино. А вот в Грузии так и не был. Родился в Москве, потом я его в Италию увезла. Он все хотел родину увидеть… Да вот не пришлось… Саша молчал, склонив голову. – А знаете, – снова безо всякого перехода заговорила Нина Георгиевна, – я ведь когда его… когда его там увидела, – она неопределенно махнула рукой, и Саша понял, что она имеет в виду их встречу на поляне, – я ведь не удивилась ни капельки. Как будто так и должно было быть. Мне одна провидица в Сванетии еще давно, до рождения Эма сказала: у тебя родится мальчик, но необычный. И он не умрет, а станет белым львом, воином и стражем Посланца. Потому что так ему Богом предназначено. Я тогда, помню, смутилась. Сначала решила: ну, тронулась умом старушка, мало ли какую околесицу все эти провидцы могут нести. Но эта провидица много всяких вещей людям верно предсказывала. Не всегда на вопросы отвечала, но если уж говорила, то всё сбывалось. Но я тогда ничего не поняла. А она ничего объяснять не стала. Эмка родился, когда я уж в Москве жила. Потом мы в Турин переехали. Я не так чтоб забыла то, что та старушка говорила. Но уж очень все не вязалось с ее словами. Эмка такой живой был, никакой мистики в нем не было, наоборот… Он был весь такой земной, ну просто… – Нина Георгиевна задохнулась от подступивших слез, но сдержавшись, продолжала: – А потом началось это… – она поморщилась, словно ей трудно было что-то сказать. – Я поняла, что его интересуют мужчины. А я… я, знаете ли, вообще в консервативной культуре воспитана. У нас в Грузии чтут традиции. Любовь между мужчинами это…. Это вообще что-то недопустимое! Правда, – тут она усмехнулась, – я же в Москве костюмером в театре работала. – Ох, вот там я на многое насмотрелась, на такое, что даже вам, может, и не снилось! Саша сдержал улыбку. Вряд ли мать Эма могла видеть за кулисами театра нечто такое, что Саша лично не испытал в своей практике. Но он промолчал. – Так что я стала к этому спокойнее относиться. Видела таких милых актеров, чудесные молодые люди… Но у меня и в голове не укладывалось, что мой сын тоже… тоже… – Понимаю, – чуть слышно сказал Саша. – Но и вы поймите… – Да-да, – закивала женщина. – Не мне судить, Бог пусть судит. Тем более, мне часто сны приходили. Мой Эмка вдруг обращается в белого льва. Но не то чтобы льва. Нельзя было понять, лев это или человек. Скорее… призрак, что ли. И он охраняет другого льва. Защищает от опасностей. Тот лев – более сильный. Он… не знаю, как сказать, выше что ли по рангу. Но ему угрожает много опасностей. И мой Эмка его от них защищает. И вот тот второй лев – он тоже вроде бы и не лев, скорее человек. Непонятно. Нет, не оборотень какой-нибудь, в оборотней я вообще не верю. Это другое. Это и лев, и человек одновременно. И знаете, когда я вам в глаза посмотрела, то сразу узнала. Узнала. Того льва, которого защищал мой лев. Мне тогда страшно стало. Я чуть с ума не сошла! А может быть, и сошла. Но ведь вы… вы? – Нина Георгиевна посмотрела на Сашу, как будто не решаясь задать вопрос. И все-таки спросила: – Вы ведь и есть тот лев? Саша пожал плечами. – Я – человек, – сказал он после паузы. – Человек. Это всё, что я твердо знаю. Всё остальное… иногда кажется реальностью, иногда сном. – А знаете, у древних наших святых было правило: «Не принимать и не отвергать», – сказала Нина Георгиевна. – Представьте себе, знаю, – усмехнулся Саша. – Только вот очень трудно бывает не принимать. И еще труднее не отвергать. – У меня к вам просьба будет, – Нина Георгивна вновь перескочила на другую тему. – Очень важная для меня просьба. Я хочу побывать там, где погиб сын. Вы же сказали, что его тело сожгли? Саша кивнул. – Так хотелось увидеть его могилу… – Он не умер, поэтому и могилы нет, – голос Саши звучал странно, словно доносился из другого мира. Нина Георгиевна вздрогнула. – Да… да, – чуть слышно сказала она. – Мой сын не умер. Но, всё равно, я хочу увидеть место, где… – Хорошо, – сказал Саша. – Я обещаю вас туда отвезти. Не скоро. Там война. Но обещаю. – Я верю вам. До свиданья. Храни вас Бог, Саша, – неожиданно тепло сказала Нина Георгиевна. Саша улыбнулся, они обнялись. Нина Георгиевна села в машину, и та выехала за ворота. Саша еще долго стоял у входа в дом. Странно все это было. Их встреча началась едва ли не со стрельбы, а закончилась… Впрочем, вся жизнь Саши превратилась в сплошную странность. ** Сашу по-прежнему осаждали люди Мурзина, требуя его присутствия на бесконечных совещаниях. Владимир докладывал о проблемах с охраной: кто-то сливал инфу Силецкому и не только ему. Саша лишь коротко приказал: «Вычисли и выкинь за ворота». Из юридической службы докладывали об исках бывшей жены Мурзина и о том, что она слила-таки следствию какие-то документы о неблаговидных делах своего бывшего мужа. Саша лишь пожал плечами. Он понимал, что перспектива исков – скорее всего нулевая, а если эта стерва даже что-то отсудит, то пусть подавится. Компромат на бывшего мужа, который у нее был, вряд ли имел значение. Да вообще все формальные обвинения против Мурзина не имели значения, были полностью сфальсифицированы. Его держали за решеткой вовсе не из-за тех противозаконных дел, которые он действительно совершал, а в первую очередь, из-за акций «Сокоде». И из-за информации, которой он обладал, об активах российской элиты за рубежом. Правда, мурзинская жена умудрялась таки доставать Сашу, названивая ему на мобильник. Он старательно блокировал все номера, с которых она звонила, но эта баба звонила все с новых и новых номеров. Заслышав визг настырной дамы в трубке, Саша сбрасывал звонок. Он понимал: эта идиотка звонит вовсе не для того, чтобы о чем-то договориться, а просто потому что испытывает потребность вылить на него очередную порцию говна. Ну, есть такие люди, что поделать. Что касается Йена, то после их напряженной беседы в особняке Силецкого тот вообще не беспокоил Сашу. И Саша был Йену за это благодарен. Всё равно им нечего было сказать друг другу, кроме уже сказанного, причем сказанного многократно. Саша рассчитывал, что Йен если и не поймет его, то хотя бы… хотя бы попытается принять. Любовь к Йену не угасала, но если раньше она дарила надежду, то теперь Саша страдал от этой любви. Он понимал, что в его жизни есть два человека: Йен и Старший. И если прежде он любил именно Йена – как любят возлюбленного, как любят в конце концов любовника, а Старший был скорее кем-то вроде строгого мастера-наставника, то теперь все изменилось. И дело было не только в том, что Йен повел себя предательски, а Старший теперь сидел за решеткой. Дело было в ослеплении Йена самим собой. Саша начинал понимать, что человек, которого он любил, на самом деле любил не его, настоящего, а образ, который сам себе создал. А подлинного Сашу Йен не принимал. Никогда не принимал. И получалось, что любовь Саши – настоящего, подлинного Саши – к Йену была безответной. Безответной с самого начала. И Саша не знал, что с этим делать. И можно ли вообще что-то с этим сделать. Он мог лишь страдать. И понимать, что если кто-то и способен вывести его из этого состояния, то только Старший. Старший… В эти дни Саша получил ответ на свое предложение или условие, поставленное им на встрече в особняке Силецкого: пять процентов акций «Сокоде» в обмен на освобождение Старшего из-под стражи. Пусть пока под домашний арест. Ответ был положительным. И Саша готовился к отлету в Европу. Он понимал, что это будет не увеселительная прогулка. Никто не должен знать, в каком именно банке хранятся акции. Мало ли что… В игре вокруг «Сокоде» были задействованы слишком могущественные силы, о которых Саша имел самое смутное представление. И уж меньше всего он представлял себе, существует ли для этих сил такое понятие, как банковская тайна. Скорее всего, нет. Нужна была строгая конспирация. Были только два человека, которым Саша мог довериться: его отец и Владимир. Последний, впрочем, может быть, и не заслуживал полного доверия, но обойтись без него было невозможно. *** Наступило 30 июня. Да, прошел уже месяц с момента возвращения Саши в Россию. Месяц, который вместил так много. Месяц, который всё изменил до неузнаваемости. Саша должен был вылетать в Европу. Отъезд из дома был назначен на 20:00, самолет уходил ночью. Никакого бизнес-джета, обычный регулярный рейс. Саша настаивал даже на полете в эконом-классе, но Владимир встал на дыбы, заявив, что в эконом-классе нельзя будет обеспечить его безопасность. – Да кто меня убьет? – усмехнулся Саша. – Наоборот, они должны беречь меня как зеницу ока, чтобы получить заветные акции. – От психа Силецкого можно всего ожидать, – отрезал Владимир. – Думаешь, он организует моё убийство в самолете? – хмыкнул Саша. – От психа можно ждать всего, – упрямо повторил телохранитель. – Ладно, будь по твоему, – вздохнул Саша. В последний месяц он носил либо брючные костюмы, либо джинсы, футболки и рубашки. Но он помнил, что сегодня особенный день. И одет он был по-особенному: кожаная куртка, латексная майка и узкие латексные штаны, заправленные в высокие лакированные сапоги. Конечно, в летний жаркий день в таком наряде выходить на улицу было бы странно. Но Саша и не собирался разгуливать в таком виде по улицам. Сегодня было 30 июня. День, который он обозначил для рабов, чтобы те приняли окончательное решение. Саша уже понимал, какие решения приняты. Но хотел соблюсти ритуал. Он спустился в зал, где стояли два кресла – одно для Старшего, другое – для него. Кресло Старшего пустовало. Саша сел в свое кресло – кресло Младшего. Он испытывал странное чувство, когда его отец, затянутый в рабскую сбрую, преклонил перед ним колено. В этой позе не было ничего нелепого, ничего театрального. Все это выглядело на удивление естественно. Так, как и должно было быть. – Позволь мне и дальше служить Старшему и тебе, – проговорил отец. Саша смотрел на него ясным взглядом, слегка откинув голову, так что это был взгляд свысока, но в нем не было никакого высокомерия. – Ты все-таки хочешь служить мне в качестве раба? – тихо спросил Младший. – Ты – мой отец. – Да. Я твой отец. Но… но мое место подле тебя. Именно в качетве твоего раба. Если ты позволишь, – твердо произнес Михаил. Глаза отца и сына встретились. За прошедший месяц они не обсуждали прошлое. Не обсуждали, почему случилось именно то, что случилось. Случилось и случилось. Обсуждать было нечего. Следовало это принять. Или не принять. И если месяц назад Саша, отпуская рабов, был уверен, что отец, хоть и останется с ним, больше не будет претендовать на место раба, то постепенно убеждался в обратном. Рабство для его отца не было жаждой унижения. Это было лишь выражением жажды служения. Служения беззаветного, ничего не требующего в ответ. Когда человек отдает всего себя, до конца. А сбруи и прочие бдсм-причиндалы были вторичны. Они лишь видимо оформляли то, что было внутри. Служение было необходимо его отцу как необходим человеку воздух. И еще. Саша – Младший господин – понимал, что и ему самому необходимо служение его отца. Не для удовлетворения собственного тщеславия. Для чего-то неизмеримо более глубокого и благородного. Там, где господин и раб соединяются в одно. Становятся единым целым. Становятся отцом и сыном, Пусть даже таким странным образом, который большинству людей, конечно же, показался бы диким, извращенным, шизофреническим. Саша протянул руку отцу, протянул не думая, зачем, этот жест вышел у него сам собой. Отец тут же с благоговением поцеловал руку своего сына и Господина. – Ты принял меня, – произнес Младший. – Я принял тебя, – склонил голову отец. И после паузы добавил: – Мой Господин. И еще, чуть помолчав: – Мой сын. Сынок. Саша чуть улыбнулся, и его улыбка была на удивление детской, задорной. Наверное, такой улыбки на его лице не было очень давно. А, возможно, никогда не было. Он обернулся к Владимиру, который, как обычно, стоял возле дверей, одетый в строгий костюм. Тот понял вопросительный взгляд Саши и, поджав губы, покачал головой. Это означало одно: Олег не придет. Что ж, Саша иного и не ожидал. Он нисколько не огорчился, даже обрадовался тому, что больше не придется встречаться с Олегом. Но тут у него зазвонил телефон. Саша недовольно поморщился, но всё-таки вынул трубку из кармана. Это был звонок на скайп. И высвечивалось имя: «Олег». Первым побуждением Саши было сбросить звонок. Но он должен был ответить. Обязан был ответить. Обязан не Олегу. Обязан себе. Он нажал на кнопку ответа. На экране возникла небритая, опухшая физиономия Олега с мутными глазами и нечесаными волосами. – Ненавижу тебя! – выкрикнул тот истерически. – Блядь, как же я тебя ненавижу! – Я знаю, – кротко ответил Саша и отключил звонок. Владимир напряженно смотрел на него. – Все в порядке, – улыбнулся Саша. – Готовимся к отъезду.