Белые львы (СИ)

стной женщины, стремилась заволочь сознание Саши, но странным образом разбивалась о его ясный взгляд, как будто тот обладал твердостью алмаза. И Саша видел, что в глубине тьмы раненой птицей бьется ослепленная горем душа матери Эма, и он сделал шаг ей навстречу. Нет, он не мог вернуть ей сына, но он хотел вытянуть ее из тьмы. Каким образом – он сам не понимал. Он лишь знал откуда-то, что это в его силах, хотя это будет тяжело, мучительно, больно. Нет, это была не магия, наоборот, это было нечто очень естественное, для чего требовались все силы души и тела. Женщина, стремительно терявшая разум, и уже потерявшая все точки опоры в жизни, должна была снова их обрести. В этом был смысл их встречи. Пусть она была и подстроена. Пусть где-то совсем рядом в засаде сидели люди Силецкого. А также телохранители Саши. Сейчас это не имело значения. Во всяком случае пока. Саша, не отрываясь, смотрел в полные отчаяния глаза матери Эма, в которых теперь уже клокотала черная ненависть. Но внезапно в них появился страх. – Ты… ты… вообще не человек! – вдруг выкрикнула она. – У тебя взгляд не человека! Ты… ты… не человек! Кто ты? Кто? За что ты убил моего сына? Чудовище! Что ты с ним сделал? Где он сейчас? Где? Она отступила на шаг, подняла руку, и Саша не удивился, увидев в ней пистолет, который был направлен прямо ему в грудь. Он понимал, что сейчас раздастся выстрел и пуля попадет ему прямо в сердце. Его пронзил страх. Страх смерти, ибо Саша не был сверхъестественным существом, он был обычным человеком, несмотря на всю мистику, наполнившую его жизнь. Да, Саше стало страшно. Но не только за себя. Он понимал, что его телохранители сейчас откроют огонь по матери Эма. И люди Силецкого тоже начнут стрелять. И в него самого, и в его телохранителей. На самом деле это понимание возникло в нем за какую-то миллионную долю секунды, когда Нина Георгиевна не успела даже поднять пистолет. Но эта доля секунды удивительным, непостижимым образом разрослась до… Непонятно до чего. Время как будто изменило свой ход, искривилось. Оно продолжало бег только в узком пространстве между Сашей и матерью Эма. Для всего остального мира, для всей вселенной время как будто застыло. И в этом потоке времени, сжавшемся до узкого пространства, вдруг появился третий. Белый лев мягко впрыгнул в узкое пространство, отделявшее женщину от Саши, И в этом белом льве и Саша, и женщина узнали Эма. Белый лев зарычал, но не разъяренно, даже не угрожающе, а скорее предостерегающе, его лапа мягко коснулась руки матери, отведя ее чуть в сторону, и только тогда раздался выстрел. Пуля ушла в сторону. И тут же лев прыгнул на мать и мягко повалил ее на землю, прикрыв собой, а рядом упал Саша. Над ними просвистела пуля. Затем еще и еще. Лев прикрывал их собой, а когда стрельба стихла, исчез. Да и непонятно, а был лев? Точнее, Эм в образе белого льва, явившегося защитить и свою мать, и своего повелителя? Это все выглядело иллюзией, галлюцинацией. Но Саша по глазам женщины, в которых было потрясение и изумление, понимал: она видела то же, что и он. Из тьмы бесшумно возникли человеческие фигуры – телохранители Саши. – Не трогать ее! – властно приказал он. – Прикрыть! Она пойдет с нами! Телохранители взяли Сашу и Эма в плотное кольцо. Но повели не по тропинке, где, скорее всего, была засада, а прямо через заросли в роще. Старший с кем-то тихо переговаривался по рации. Из его слов Саша понял, что подкрепление на подходе. К бронированному мерсу на поляне добавились два джипа охраны. Сашу и мать Эма буквально затолкали в мерс, который тут же рванул с места. Никакой стрельбы не было. Видимо, противоположная сторона получила приказ не усугублять ситуацию, поняв, что операция провалилась. Собственно, это подтвердил звонок, который раздался в сашином телефоне, едва только мерс набрал скорость. – Живы? Тогда обещанная встреча завтра, – услышал Саша в трубке невыразительный голос безликого. – И смотрите, Забродин, без глупостей. Будьте паинькой, и вы получите своего ебаря. Иначе… Саша не стал слушать, что будет «иначе» и просто отключил телефон. Он чувствовал напряжение в голосе безликого и понимал, что нервничает не тот один. Что ж пусть нервничают. Пусть. Им полезно. А женщину, сидевшую рядом, била сильная дрожь. – Все в порядке, – тихо сказал Саша и заткнулся, обругав себя последними словами. Что в порядке? Что ее сын погиб? Что? Он сказал глупость. Да. А затем прикоснулся к женщине. Осторожно, даже ласково. И она не отдернула руку, только резко обернулась к Саше, и в ее голубых глазах больше не было клубящейся тьмы безумия. Была скорбь, было горе, но сквозь них проглядывала… Саша боялся подумать: надежда, но это была именно она. – Вы ведь тоже видели его сейчас? – чуть слышно спросила женщина. – Там… – Видел, – так же чуть слышно ответил Саша. *** Москва, июнь 2008 года – Поверьте, Забродин, вовсе не я был инициатором покушения на вас, – вяло говорил безликий, когда вел Сашу по мрачным коридорам московского следственного изолятора. – Во-первых, я считал, что от этого у Мурзина только еще больше мозги съедут набекрень, и добиться от него чего-либо будет уже невозможно. Во-вторых, понятно, что из-за вас возникла бы новая морока с Хейденом. Поэтому я был против. – И что? – с иронией осведомился Саша, даже не глядя на безликого. – Этот вопрос находится не в моей компетенции. Решение принимали другие люди. – Силецкий и Вертье, я угадал? – невозмутимо спросил Саща. Безликий счел за благо промолчать, но его молчание было весьма красноречивым. Они остановились перед какой-то дверью, и безликий повернулся к Саше. Впервые на этом невыразительном лице появилось нечто человеческое: а именно, смертельная усталость и нечто вроде страха. – Послушайте, Забродин, – проговорил он тихо. – Вся эта возня не доставляет мне никакого удовольствия. И не сулит мне ни малейшей выгоды. Уж поверьте. Я всего лишь чиновник и работаю за зарплату Да, большую. Очень большую. Но многомиллиардные каштаны из огня я таскаю для других. И все мне это осточертело. Уж поверьте. – Верю, – бесстрастно произнес Саша. – Только зачем вы всё это мне говорите? – Вас считают просто шлюхой, которая влезла в постель Мурзина и теперь захапала львиную часть его активов. Ну, из тех, на которые не удалось наложить арест. Но я вижу, что всё сложнее. Вы совсем не безмозглая шлюха, Забродин. – Благодарю за комплимент. – Это не комплимент, это констатация факта, – сухо произнес безликий. – Забродин, я вижу, что вы благоразумны в отличие от остальных, кто замешан в это дерьмо. Мой вам совет – будьте благоразумны до конца. Убедите и Мурзина, и Хейдена отдать принадлежащие им акции. И сами избавьтесь от тех акций, что передал вам Мурзин. Вы же прекрасно понимаете, что все равно вам не позволят пользоваться этими акциями. Вам испортят жизнь, а может быть, все-таки ее отнимут. Более эффективным и надежным способом, чем этот водевиль на ночной поляне с полоумной грузинкой. Кстати, как она? – У меня дома, – сухо отвечал Саша. – Вменяема? – Вас это так интересует? – Меня – нисколько. Силецкого и Вертье, пожалуй, да. – Ну вот пусть они и справляются о ее самочувствии. – Пусть, – пожал плечами безликий. – Итак, сейчас вы увидите своего дорогого Мурзина. Наедине, как вы и настаивали… – … но со скрытыми камерами, – презрительно заметил Саша. – Конечно. Повторяю, в вавших интересах – уговорить его. И в ваших, и в его интересах. Надеюсь, на ваше благоразумие. Безликий кивнул охраннику, и тот принялся открывать тяжелую дверь камеры. Саша переступил порог и замер. Он увидел Старшего. Он почему-то думал, что Старший будет лежать на койке и смотреть в потолок. Или сидеть, невидящим взором уставившись в стену. Но Старший стоял у стены напротив двери: прямой, напряженный. Он очень сильно осунулся, похудел. В волосах появилось гораздо больше седины. Лицо было очень бледным, под глазами наметились глубокие морщины. Но в нем по-прежнему чувствовалась прежняя сила, а глаза, казавшиеся теперь огромными из-за короткой стрижки и осунувшегося лица, буквально полыхали черным огнем. Они оба смотрели друг на друга, не смея пошевелиться, как будто страшась, что это всё лишь галлюцинация, которая растает от малейшего вздоха. А затем бросились друг другу в объятия. Они впились друг в друга губами и замерли, крепко сжимая друг друга, словно не веря в то, что, наконец, вместе. Что их тела соприкасаются. Что они… они вместе! И снова казалось, что время изменило свой ход. Словно два их тела – еще мощного, сильного, но уже стареющего мужчины и мускулистого, крепкого молодого человека, полного таинственных сил – словно эти два тела вдруг оказались в коконе, где законы времени были не властны. Где даже одна секунда бла тождественна вечности. Но времени у них было на самом деле немного. Даже совсем немного. Слишком многое требовалось обсудить. Слишком многое предстояло решить Даже то, что решить было невозможно, потому что решения не существовало. Однако не это для них было сейчас важным. Они посмотрели друг другу в глаза. Во взгляде Старшего вспыхнуло изумление. Его Младший стал другим… Совсем другим. Не только в его внешности произошла незаметная перемена, превратившая его из симпатичного парня, в красивого уверенного в себе молодого мужчину. Его взгляд, царственный, львиный взгляд, полный власти, силы и в то же время любви, вот что ошеломляло, вот от чего захватывало дух у Старшего! Он не отрывал глаз от Младшего, он буквально пил этот взгляд, словно ему, наконец, было дозволено прильнуть к таинственным прозрачным озерам, которыми он так долго любовался, о которых мечтал, но которые были для него под священным запретом. Но сейчас… сейчас ему это было позволено. Более того, от него это властно требовали. Младший, его Младший, такой знакомый и такой любящий, действительно любящий, в этом больше не было никаких сомнений, Младший погружал его в прозрачные глубины своих глаз, в которых таился источник царственной, львиной силы, противостоять которой не могло ничто во вселенной! И Старший чувствовал, что в него самого вливается эта таинственная сила, которую он и прежде угадывал в замкнутом, отрешенном парне и которую он теперь смог ощутить сам. Старший чувствовал, что и в нем самом начинает происходить перемена, пока еще медленная и очень мучительная. Слишком тяжелой коростой грехов и зла он был покрыт. Такая короста не может сойти просто так. Но Старший понимал, что это неизбежно, это необходимо, если он хочет остаться со своим Младшим. А он хотел. Хотел. Хотел быть с ним. Всегда. И там, где течет время, и там, где времени больше не будет. Потому что он любил Младшего, а Младший любил его. Потому что Младший был единственным, который поможет ему очиститься от клокочущего в нем зла, которое и без того уже принесло миру слишком много бед и страданий. Старший знал это. Он всегда пытался заточить это зло в самом себе или хотя бы в том искусственном, странном мире, который выстроил вокруг себя. Но он понимал, что зло сильнее. Что однажды оно прорвется, захлестнет все вокруг, пройдет по миру смертоносным вихрем. И потому он так привязался к Младшему. Потому так нуждался в любви Младшего и сходил с ума, превращался в зверя, видя, что Младший почему-то выбрал не его, а этого Хейдена… Хотя что-то подсказывало Мурзину, что и это как-то связано с таинственной силой скрывавшейся в Младшем. Но сейчас он об этом не думал. И Младший об этом не думал. Стены тюремной камеры, в которую Младшего впустили вопреки всем жестким правилам внутреннего распорядка, эти унылые, мрачные стены с вмонтированными в них камерами слежения и «жучками», вдруг исчезли, когда они оба повалились на жесткую, узкую койку. Исчезли стены, исчез грязный пол и темный потолок, исчезло зарешеченное окно. Они сами не помнили, как оказались без одежды на жесткой койке. У них не было мыслей о том, что за ними наблюдают. Старший был сверху и чувствовал, что тело Младшего стало гораздо более крепким и жестким. Оно и прежде не было хилым, Саша всегда тщательно следил за собой, но сейчас оно было как будто полно силы. А Старший… Да, Старший сильно похудел, скулы лица заострились, но от этого его темные глаза казались больше и даже ярче, а тело вовсе не было дряблым, поскольку он упорно продолжал ежедневные тренировки, несмотря ни на что. Хотя нет, были и перерывы. Когда после пыток или ночи в камере с уголовниками не было физических сил не то что на тренировку, но даже на то, чтобы пошевелить пальцем. Сейчас его пальцы до боли впились в ребра Младшего, но на лице того не отразилось ни малейшей боли, наоборот, взгляд его был устремлен прямо в темную глубину глаз Старшего, он как будто проникал в самые потаенные, самые страшные тайники его души и сердца, куда Старший и сам боялся заглядывать. От Младшего исходила невероятная сила и столь же жаркое желание. И это было желание любить Старшего. Уже не быть покорным, согласным на все сабом, а отдавать всю любовь, которой были полны бездонные озера его глаз, которой была полна львиная сила в его взгляде, которой были полны прикосновения его горячих, крепких, словно наэлектризованных пальцев. Да, Младший по-прежнему оставался Младшим. Он желал, чтобы Старший обладал его телом как великолепным дворцом, в котором спрятано таинственное, прекрасное сокровище, доступное лишь немногим. И Старший видел, что Младший стоит выше его в таинственной, непостижимой иерархии, уходящей в заоблачную высь. Когда-то Старший нашел запуганного, запутавшегося парня, так и не превратившегося из мальчика во взрослого мужчину. Старший старательно раскрывал мужчину в этом мальчике, но никак не ожидал, что этот скрытый в серых туманах незнакомец окажется царственным белым львом, пришельцем из другого мира. Этот лев готов был отдавать себя Старшему, оставаться Младшим. Этот лев не стремился к власти, но он требовал, чтобы его царственность признавали. Чтобы его царственности служили. Потому что эта царственность была царственностью во благо. Именно она была куда выше и сильнее клокочущей тьмы, которая мучила Старшего, которая заставляла его совершать страшные вещи: убивать, уничтожать, грабить… Мурзин набрал в легкие воздуха, понимая, что должен сейчас принять, может быть, самое важное в своей жизни решение. И выдохом было слово: «Да». В глазах Младшего вспыхнул серый огонь, который стремительно превращался в белое пламя, и нем сгорала тьма, бушевавшая во взгляде Мурзина. Мурзин даже не понял, как он, только что лежавший на Младшем, оказался снизу. И… если Младший вдруг пожелал бы овладеть им, то он, никогда в жизни никого в себя не впустивший, даже в камере с отпетыми уголовниками, сейчас не стал бы противиться. Но он понимал, что Младший не станет этого делать. Младшему нужно вовсе не это. Он лежал на спине и смотрел на распрямившегося перед ним Младшего, на красивые бугры мышц, на след от ранения на плече, на подкачанную грудь и жесткий, смуглый рельефный пресс. Младший не отрывал от него пылавшего белым огнем взгляда, и осторожно начинал на него насаживаться. Старший даже не мог понять, смазывался ли тот заранее или нет, потому что все происходило как во сне. Он лишь понимал, что Младший, молодой, сильный, властный, позволяет ему проникать в свое тело. Именно позволяет, словно оказывает великую милость – милость, за которую действительно хотелось сражаться, милость, за которую действительно стоило умирать. Дело было даже не в ощущениях, хотя и они были ошеломительные. Для Старшего в последнее время секс был чем-то сродни жизни на другой планете – может быть, она есть, а может быть, ее и нет. Но вот, она была, была в горячем, даже пылающем нутре Младшего, глаза которого расширились, а в улыбке не было ничего похотливого или хищного – только любовь. Вот эта любовь и сводила с ума Старшего. Именно эта любовь заставляла его стонать от неописуемого восторга, наслаждения, от сумасшедшего счастья, когда Младший все глубже и глубже насаживался на него. Теперь было ясно, что все их прежние жестокие игры – с болью, подчинением, наказанием, сложным ритуалом – были лишь долгой прелюдией, необходимой, но лишь прелюдией к этому единению в тесной и душной тюремной камере. Старший обхватил горячие, крепкие, гладкие бедра Младшего, стиснул его, а тот счастливо улыбался, продолжая насаживаться и тихо повторяя то, что Старший никогда прежде от него не слышал: «Люблю, люблю, люблю, люблю!» Он схватил член Младшего, который уже был напряжен и покрыт смазкой. Лицо Младшего исказилось тем болезненны наслаждением, которое бывает в моменты подступающего оргазма. Старший тоже чувствовал, что не в силах больше сдерживаться. Они изливались одновременно, Старший внутрь Младшего, а Младший – ему на грудь. Это было больше, чем одновременный оргазм. Это было нечто, что соединило их узами, которые ничто не в силах было разорвать. Соединило навеки. Как будто оба они взлетели, обнявшись, в пространство, полное звезд, а все остальное было неважно… *** – Вы оба по уши в дерьме, – Йен с ненавистью смотрел на Силецкого и Вертье, сидевших все в том же кабинете старинного особняка на Поварской.