Железный Маршал (СИ)

— Мне не понять? — оскорбилась Мадлен, но Сабина засмеялась вновь и закачала головой, отчего перед глазами промелькнули черные завитки волос.

— Ты солгала мне. Я поняла это только сейчас, когда услышала, каким тоном ты спросила меня об Амори. Я не знаю, кем был отец Элеоноры, но ты уж точно не отдавалась ему ради куска хлеба. Да и с чего бы тебе так любить этого ребенка, если ее отцом был насильник? Ты же вся светилась, когда впервые взяла ее на руки.

Мадлен на мгновение потупилась, но откровенничать не пожелала, вместо этого вновь попытавшись броситься в атаку.

— Может, я и не отдавалась ради куска хлеба, но мне приходилось воровать! И я не хочу возвращаться на улицу, не хочу! А именно это со мной и произойдет, когда король умрет! Мы должны быть в Иерусалиме, рядом с принцессой Сибиллой и ее сыном, а не здесь! Мы должны бороться, чтобы однажды нас не вышвырнули прочь!

Сабина сложила руки на полусогнутом колене под шелковой тканью блио, смерила девчонку презрительным взглядом, а затем пожала плечами — Бог тебе судья, глупое создание — и ответила:

— Иди.

— Что? — растерялась Мадлен.

— Иди, — повторила Сабина. — В Иерусалим. Добивайся благосклонности Сибиллы, как делают все те, кто сейчас должен быть рядом с королем, но предал его при первых же признаках болезни. Я тебя не держу. Я не нуждаюсь, — процедила она, отбросив фальшивую снисходительность, — в людях, которые при малейших трудностях бросят нас и убегут к Сибилле или еще кому-то столь же влиятельному. Только вот не забывай, моя дорогая, что это я привела тебя во дворец. И без меня ты всего лишь очередная швея. Думаешь, ты нужна принцессе? Что ж, иди и попытай счастья. Только не удивляйся, когда выяснится, что Сибилла даже не знает твоего имени, — бросила Сабина, поднимаясь и расправляя шелковый подол. — Я тебя не держу, Мадлен. Это твое право, поступать так, как ты считаешь правильным для себя и для своей дочери. Но я останусь с королем, — закончила она, беря с круглого столика пару перчаток, и повернулась к растерянной девчонке спиной. Пусть думает и решает, что хочет. У Сабины хватало дел и без этих истерик.

В первую очередь было необходимо убедить Балдуина, что даже здоровому человеку будет куда удобнее спать в постели, а не в кресле.

— Хватит, — мягко попросила Сабина, войдя в светлые покои и попытавшись осторожно отобрать у короля очередной пергамент. — Я не хочу, чтобы ты совсем ослеп.

— Да я и так почти не вижу букв, — совсем тихо ответил Балдуин, послушно выпуская из рук желтоватый лист. — Даже когда они так близко. Поэтому что толку…?

— Уже поздно, — заговорила Сабина, пытаясь отвлечь его от этой мысли. От мысли о том, что он страшился этой слепоты с шестнадцати лет, молился, чтобы этого не случилось, но все молитвы оказались напрасными. — Тебе нужно отдохнуть.

— Я не устал, — вяло отмахнулся от нее король, но весь его вид говорил об обратном. Сабина протянула руку, осторожно расплетая тонкие волосы, цветом напоминавшие потускневшее золото, расчесала пальцами упавшие ему на плечи длинные, едва волнистые пряди и попросила:

— Пожалуйста. Ради меня.

Балдуин вздохнул, наверняка злясь из-за собственной беспомощности, но послушно сжал предложенную руку правой ладонью с двумя оставшимися пальцами. Выпрямился, опираясь второй рукой на столешницу, и из перекошенного рта вырвался сдавленный стон. Сабина подставила плечо и повела, почти протащила его к приготовленной для сна постели. Король был едва ли на дюйм выше нее, а от болезни исхудал настолько, что она могла бы донести его и на руках, как ребенка. Хотя этого Балдуин ей, пожалуй, уже бы не простил.

Проклятье, думала Сабина, укладывая короля на кровать и развязывая многочисленные шнурки на плотной, скрывающей язвы одежде. Это должна была быть Сибилла. Это должна была быть его мать, Агнесс де Куртене. Это должен был быть кто угодно, но только не совершенно чужая Балдуину дочь сарацинского купца, не имевшая к его семье ровным счетом никакого отношения. Так где же она теперь, вся эта королевская родня?

— Не уходи, — попросил Балдуин, оказавшись под теплым, несмотря на уже набиравший силу летний зной, одеялом. И признался едва слышным шепотом. — Я боюсь не проснуться.

— Чушь! — заявила Сабина, садясь рядом на кровать и опираясь на нее руками в перчатках. И добавила без какого-либо почтения. — Не желаю слышать подобные глупости! Даже думать так не смей, ясно тебе?

Балдуин хмыкнул в ответ почти весело и сощурил мутные белесые глаза, будто пытаясь разглядеть хоть что-то, кроме темного — из-за черных волос, смуглой кожи и темно-синего блио — силуэта.

— Знаешь, для женщины ты бываешь слишком резка. И, пожалуй, слишком прямолинейна.

— Да… — пробормотала Сабина, едва не вздрогнув от этих слов, — мне говорили.

Это был он. Он сказал ей об этом в первый день паломничества к Иордану, когда спрыгнул с коня рядом с устало бредущей служанкой. А потом и вовсе усадил ее в седло и пытался развлечь разговорами, только бы она хоть раз улыбнулась.

— Кто говорил? — заинтересовался Балдуин, устраиваясь поудобнее и пытаясь отвлечься от мыслей о неумолимо приближающейся смерти. И пробормотал себе под нос. — Ла-Сефори*. Нужно собрать войска у Ла-Сефори. Подай мне пергамент, я запишу.

— Я сама, — ответила Сабина и, поднявшись с постели и вернувшись к столу, рефлекторно начертила арабскими буквами: Саффурия. Затем нахмурила изогнутые полумесяцами брови и торопливо подписала снизу франкское название.