Тайна двойного убийства

— Возьму что есть, — коротко бросает она и уходит — прямая, подтянутая, с гордо вскинутой головой и походкой от бедра, ей уже за пятьдесят, но спортивная молодость сказывается до сих пор.

Мы выходим вместе с Лидией Дмитриевной. Я прошу ее:

— Батон белого, полбулки черного и, пожалуйста, если будут, для Сашки — рогалики или плюшки какие-нибудь. Он любит. Может, пряники, — говорю, стыдясь себя самой, потому что знаю — за пряниками отдельная очередь, они в другом отделе.

Лидия Дмитриевна морщится от моих заискивающих ноток и спрашивает: "А сушки?” — "И сушки тоже”, — обрадованно отвечаю я и устремляюсь бегом к автобусу: мне повезло и две остановки я прокачусь, как барыня, вместо того чтобы бежать вся в мыле. И время сэкономлю. С опозданиями у нас строго. А попробуй управиться на рынке за 20–30 минут! Теперь же у меня в запасе лишний десяток этих минут, и я очень довольна.

Удача с автобусом продолжается и на рынке: свинина, свежая деревенская курица, покрытая нежным желтоватым жирком, два кило картошки — заодно уж кило соленых огурчиков болящему — мигом перекочевали эти богатства в мою бездонную сумку. Поколебавшись секунду, беру еще "греческие” орехи (Сашкино название) и два зеленых огурчика для сына. Огурчики пахнут просто опьяняюще, самые ранние, привозные, но и "кусаются” они тоже здорово… Ладно, скоро зарплата, разбогатеем опять. А сегодня мой сынуля будет удивляться: "Мамочка, огурчики, какие вку-у-сные”. Славно так растянет: "вку-у-сные”…

С Алевтиной мы возвратились одновременно, и нас уже ожидал заваренный чай, нарезанный хлеб. Она купила сметану, и мы отобедали вкусно и быстро, глядя не на еду, а в уголовные дела.

Еще раз мне позвонили Сашка и смущенный Игорь, который сообщил, что лекарственные вопросы провернул, самостоятельно.

Едва успела изучить третье дело — закончился наш рабочий день.

Лидия Дмитриевна не спешила в свою пустую квартиру, оставалась еще поработать. Меня же ждал хворый муж и нетерпеливый сын. Глянув, как я укладываю две сумки, поднялась Алевтина Георгиевна:

— Дай-ка я тебя, мать, подброшу. Хребет переломишь такими сумищами, — сказала она покровительственно-ворчливо.

У Алевтины был старенький "Москвич” самого первого выпуска, тот, горбатый и прочный, что сейчас вызывает улыбку. Как лихо Алевтина водила его, сидя за рулем независимо и гордо, словно это был по меньшей мере серебристый лимузин.

’’Москвич” безжалостно дребезжал, стрелял вонючим дымом и от него шарахались нарядные легкомысленные "жигулята”. Как бы то ни было, это был транспорт, и совершенно неожиданно я мигом и без напряга оказалась возле дома.

— Не знаю, как вас и благодарить, — начала я, пытаясь закрыть дверь драндулета.

— Ладно, — прервала меня Алевтина, протянула длинную руку, захлопнула дверцу и укатила.

Дома все завертелось по-новой.

Сашка непрерывно болтал и ходил за мной, как привязанный, для верности трогая меня рукой.

Игорь сидел виноватый и красный, чихал в большое вафельное полотенце, натужно кашлял. Конечно, к гриппу у него привяжется, если уже не привязался, бронхит. Саша лез и к нему, строгости не помогали, и я махнула рукой: все равно в одной комнате его не убережешь. Как пить дать, заболеет.