В кругах литературоведов. Мемуарные очерки

Он контактировал там с В. И. Кулешовым, который сам занимался этой темой и в 1976 году выпустил книгу «Славянофилы и русская литература». Случилось так, что эта книга вышла во время длительной, растянувшейся почти на год поездки Кулешова в Соединенные Штаты, а после возвращения он подарил ее мне с надписью: «Дорогому Леониду Генриховичу Фризману с сердечным поздравлением по поводу блестящей защиты докторской диссертации в МГУ в апреле 1977 года от автора». В разговоре со мной Василий Иванович уважительно отзывался о Янковском и сказал, в частности: «Кругло пишет». В его устах это была весьма высокая похвала.

Как только я узнал о планах Янковского, у меня сложилось скептическое отношение к ним. Я считал, что славянофильство – это проблема, вызывающая столь разноречивое отношение к себе, что связывать с ее решением получение ученой степени – значит идти на необдуманный и неоправданный риск. Бросил тогда кому-то мимоходом: «Чтобы писать докторскую на такую тему, нужно быть племянником Брежнева». Эта копеечная острота получила такую популярность, что Янковского стали называть племянником Брежнева.

В моей памяти Янковский остался одной из самых привлекательных и оригинальных личностей, с которыми мне довелось общаться; я понимаю и разделяю чувства моего коллеги и друга Владимира Яновича Звиняцковского, который издал свою книгу «Николай Гоголь. Тайны национальной души» с посвящением «Светлой памяти моего учителя Юрия Зиновьевича Янковского». Если бы мне предложили назвать главное качество Янковского, я бы сказал: чувство юмора, которое не покидало его никогда и светилось в его отношении ко всему и ко всем. Чтобы ощутить этот юмор, не читайте изданные Янковским книги, а вытащите из Интернета цикл его юмористических миниатюр. Прикованный к креслу, лишенный возможности даже встать на ноги, он иронизировал над своей беспомощностью и вставлял в свои письма такие выражения: «я по-прежнему служу в авиации…», «сохранил свою обычную грациозную походку…» и т. п. Его квартира именовалась «завидением», а ее хозяин – «дилектором». На дверях красовался украденный с какого-то столба плакатик с черепом и скрещенными костями и надписью «Не влезай – убьет!», на кухне – «Лаболатория», на кабинете «дилектора» – «Приемные дни: завтра и послезавтра». У него постоянно были гости, проводившие там много часов. Они считались сотрудниками «завидения», и «дилектор» придумывал им должности. Сережа Бураго был «главный специалист», а я – «эксперт по ножкам». Не могу не признать, что, определяя меня именно так, «дилектор» проявил нешуточную проницательность.

В этой книге есть очерк, который называется «Влюбленность». Те, кто прочли, знают, что речь там идет о моей влюбленности.